Сэм Винчестер. Немного сборник.

Люцифер сидит на своем троне, поглаживает костлявый подлокотник и бездумно скользит глазами по покоям Ада. Обычно цепкие глаза не находят ничего удовлетворяющего скучающее настроение хозяина, он шумно вздыхает и начинает ерзать на троне, добавляя подчиненным пару эпидемий в Канаде и Мексике. Когда Люциферу бывает скучно, плохо всем: и людям, и демонам. И даже ангелам, которым приходится подтирать кровавые пятна с поверхности Земли. Масштаб и последствия не имеют значения – лишь бы развеять мутную пелену скуки, и Люцифер берется за дело без яростного энтузиазма. Доводит игры до, кажется, крайней степени неуемной жестокости, бесстрастно наблюдая со стороны. Но ему мало. Возможно, глупое честолюбие просто берет вверх над отрешенностью, когда Люцифер объявляет войну всему, что попадется на пути безжалостного короля. Он грезит о победе сутками напролет, лично копается в архивах в поисках своих горячо любимых всадников. Ничто не даст ему понять самонадеянность этой затеи, и стоит демонам, грязным и побитым, ступить в чертоги своего властителя, Люцифер сердито корчится и капризничает, сжимая шершавой рукой чьи-то суставы. Вновь посылая пешек, орущих от боли, на бессмысленную войну. Ему кажется, что дотянувшись до небес, он обретет покой и поэтому позволяет себе топить Ад в крови. Война идет долго. Она бурная, ожесточенная, каждый жаждет чужой смерти, и падшие ангелы превращаются в грязно-бурое месиво на пыточных столах своих черноглазых палачей. Жизни же собственных воинов будто стоят гримасы отчаяния на сияющем лике Михаила. Люцифер больше не верит в отца. Бог покинул их еще несколько тысяч лет назад, ушел в небытие, оставив любимого сына на попечительство, но Люцифер считает, что старший брат плохо справляется с бороздами власти. Михаил не представлял опасности, он забился в самые пушистые облака и слепо полагался на братьев своих. Вся война легла на ссутулившиеся плечи Габриэля. Архангел остепенился, принял возложенную на него ответственность, и жестокое сражение выжгло былую остринку его шуток и смеха. Крылья стали более жесткими и мечтали лишь долететь до самых потаенных и темных уголков Ада, забраться в самую глубь, где на ржавых цепях, испещрённых древними символами, неистово бьется от боли Кастиэль. То было перед началом королевских причуд – заброшенная ферма на окраине Индианаполиса и двое братьев, потерявших бдительность в запретных объятиях друг друга. Признаться, они не были такими уж запрещенными, но Люцифера даже восхищало, с каким рвением Габриэль становится великолепным полководцем, постоянно готовым ринуться в бой, лишь бы вернуть Кастиэля. - Это стратегически неверный ход, брат, – с насмешкой растягивает слова Люцифер, - Рядовой солдат не стоит таких усилий генерала. - Не называй меня братом, Люся. Ты потерял это право, когда предал всех, кто любил тебя. – Габриэль тяжело вздыхает. Его слова сухие и жесткие, словно наждачная бумага, и старое прозвище – инстинктивное пятно прошлого – звучит нелепо. - Я сделаю все, что потребуется. - А сколько трупов будет… Люцифер воодушевленно растягивает губы в кривой улыбке, огоньки ярко-желтых глаз порождают дьявольский холодок. После года войны пернатые засранцы наскучивают Люциферу, только противостояние уже не остановить. Равновесие утеряно навсегда, и выиграть – долг каждого, даже если ты король Ада, который больше не хочет играть со старыми игрушками. Азарт поутих, но лихорадочная мания победы короткой цепью удерживает его от любых попыток скинуть командование на кого-нибудь другого. На Аластора, например. У него одного нет ни единого изъяна в безупречно кровожадной работе, и Люцифер лишь кивком головы выдает свою гордость. Но доверяет король только себе: паршивые времена нынче и любая преданность ставится под сомнение. Через четыре года объявлено временное перемирие. Ангелы и демоны побираются по земле в поисках своих собратьев, разодранных и сломленных, павших и убитых. Потери феноменальны, хоть Люцифер и продолжает пачковать новых рабов своей адской власти. О времени не договариваются и Люциферу все равно: его жизнь без дополнительного адреналина похожа на пустое существование, безжизненное и неподвижное. Апатия и безразличие и лишь изредка вспыхивающий интерес, теряющий свою привлекательность почти сразу же. Азарт войны был таким огоньком и теперь, когда для всех в игре наступает пауза, для Люцифера она похожа на черную дыру – непреодолимую и наполненную вакуумной пустотой. Есть время подумать. Впрочем, время здесь, в Аду, понятие столь растяжимое, что довольно опрометчиво судить о нем. Люцифер вообще не уверен, что его когда-нибудь убьют и это самое время, отведенное ему, закончится, ведь ни у кого нет власти над судьбой короля Ада. И мерное тиканье часов не значит ровным счетом ничего, лишь иногда раздражая зияющую вместо стены пустоту редкой дрожью заржавелых механизмов. Странно, что в Аду и вовсе есть часы. Люцифер закрывает глаза. Сознание проваливается куда-то в глубину себя, где он чувствует свою изуродованную душу, пылающую и отвратительную. Почти ощущает гниль, пропитавшую каждую клеточку уже разлагающегося тела, и Люцифер сидит, замерев. Это эйфория, это почти расслабляет. До того момента как сумрак в голове отступает и боль твердым сгустком ударяет в голову. Начинается бойня. Кровавые пиры, чертовские забавы черноглазых прохвостов, и еще неистовее становится жажда чужого отчаяния, потому что на большее никто не способен. Это не жалко. Это естественно, а уклонятся от порочной природы – до смешного глупо. Люцифер любит отпускать себя: оставлять свое тело разлагаться в глубине, и лететь. То состояние на грани собственной силы воли, здравого рассудка и дьявольской мании, ощущения фееричные, и Люцифер наслаждается каждой прокаженной душой. Он – случайный свидетель людского грехопадения. Он лишь наблюдает, а люди, эти глупые создания, сами лезут в самую пучину пороков, барахтаются там, выкрикивая лозунги о милосердии, любви к ближнему, равноправии полов и расовой принадлежности. Жалость к ним отвратительна даже Люциферу. Кажется, его вот-вот стошнит, но этого не происходит, потому что любой человеческой проступок – плюс очко команде демонов. Можно поднять флаг, провозгласив эту территорию своей, и никто не поспорит. Спасать божьи создания больше не в моде.

***

Зима приходит, незаметно прокрадывается по ледяному насту земли и покрывает все вокруг сияющими кристаллами воды. Люциферу почти нравится, как сверкают и искрятся капли под солнечными бликами. Выглядит броско и дешево, как и многое, что происходит вокруг. Обычная ночь, полная морозных иголок в холодном воздухе, переходила в рассвет, еще совсем ранний, отдающий запахом талого льда. Люцифер оказался на краю Канзаса; где-то посреди поля, окруженного полукругом лесной чащи. В городке тихо, и слышны грязные мысли в черепных коробках хрупких тел. Слабо колышется горящая полоса на горизонте. А потом Люцифер почувствовал его. Именно почувствовал, и никак иначе: он вышел в пижамных штанах, чтобы выбросить мусор, потом зевнул и поскорее забрался в теплый дом. Король Ада остался на морозе, впервые почувствовав себя растерянным, потому что, кажется, что-то развалившееся колыхнулось в прокаженной душе. Его так тыркнуло, о, невообразимо, Люцифер буквально растерял все, что имел, и обрел нечто большее. Теплое. И это было до пугающего приятно. Перемирие закончилось почти также неожиданно, как началась сама война, а Люцифер был готов наступить на горло своей гордости и прекратить последствия своей неуместной затеи несколько лет назад. Потому что неожиданный всплеск, словно блеск молнии посреди бескрайнего поля, слишком заметный, это событие. Такое случается лишь иногда и, только конченый идиот не рискнет вернуться к тому самому дому, чтобы вновь окунутся в разряд жидкого тепла. Не каждый смертный сможет привлечь внимание короля Ада, и Люциферу стыдно, а еще ему чертовски страшно. Такое вообще бывает? Кирпичные стены, перекрашенные из сливового в грязно-бежевый, и побитый временами профнастил крыши на краю Канзаса стали его личным прибежищем. Он сбился со счету, сколько раз появлялся в его окрестностях, чтобы на кромке сознания вновь всколыхнулась душа в том неведомом доселе порыве. Его звали Сэм Винчестер. И Сэм Винчестер стал для Люцифера собственным алтарем для жертвоприношений, куда он смог бы добровольно сложить свою голову. Его хотелось до одури, и не просто смотреть сквозь помутневшее оконное стекло: присвоить, завоевать, сломать, хотя душа парня была не чиста еще до рождения. Так бывает, люди даже не подозревают, что некоторым путь наверх заказан с младенчества. И у Люцифера при мысли о Сэме в Аду натужно сосет под ложечкой. Сэм станет его, так начертано, и миг высшей власти нагрянет негаданно, с фанфарами и парадным маршем, когда Сэма собьет машина или он скрючится в пожелтевшей постели от рака легких. Так в черной прострации без границ и переменных, именуемой жизнью короля Ада, появляется время. Оно медленно просачивается сквозь ткань мироздания, что хочется выть от бессилия и вновь урывками сглатывать его запах, страх, боль. Следить за каждым миллиметровым шажком в томительном ожидании, что, не ровен час, и они будут вдвоем. И эта тянущееся предвкушение так злит, так злит, покачивается на грани. Люцифер не привык ждать, не умеет попросту, и потому источает еще больше желчи, чем обычно, словно ему запретили Апокалипсис перед обедом. И есть в этом что-то неистово чувственное. Люцифер начинал жить, и причина этого вышиной с, казалось, фонарный столб носила длинные шелковые волосы, питалась ржаными хлопьями на завтрак и держала под подушкой серебряный револьвер. Потому что Дин был охотником. Душа Дина покрыта толстым слоем прочного серебра, чтобы не одна сверхъестественная тварь не увидела благоухающий цветок любви к младшему брату. Дин взрастил его с особенной теплотой, и дороже Сэма для охотника ничего нет. Люцифер иногда ехидно мурлычет, думая об участи обоих Винчестеров: в Аду для них давно заготовлены кресла в партере, может немного неудобные и не такие невинные, но зато свои. Дину большее и не светит, он и сам знает, только брату не говорит. Есть в Винчестерах что-то надрывное, что приводит короля Ада в бурный экстаз; правда, будто через толстую пленку, но почти также хорошо. Забавы ради он спускает на Дина небольшую облаву. Охотник весьма умело расправляется с непрошенными гостями, Люцифер поджимает губы и неопределенно хлопает в ладоши. Ему не нравится, что Дин так хорош. Это не угроза, нет, но темная туча отныне висит над Дином, и Сэм – единственное, что останавливает Люцифера, чтобы не вспороть ему живот, выпотрошив кишки. Тогда Сэм тоже станет охотником, а это абсолютно неприемлемый вариант.

***

Когда на тонких и чувственных, как у девчонки, губах Сэма распускается улыбка, Люцифер, вопреки своим обетам и принципам, клянется отцом, что за его спиной трепещут давно забытые крылья. Ангельские перья, теперь напоминающие обрывки сожжённой бумаги, тусклые и пожухлые, слабо шелестят, и тянет блевать. Становится в конец паршиво и совсем чуть-чуть приятно, выворачивает наизнанку, и совсем не понятно, как отделаться от тошнотворного ощущения пустоты по возвращению в собственные покои. Люцифер чувствует себя чужим среди прочих демонов, далеким от их необъятной двуличности. Но он все еще король Ада, и потому рядом с Сэмом, так близко, насколько возможно, он убогий и испорченный. Он знает это, но не до конца осознает, власти подсознания недостаточно, чтобы обхватить эту мысль. Сэм, честное слово, портит его: пробуждает эмоции, давит надменность и превосходство. Чтобы пробудить свою исключительную подлость и поверхностное, игривое легкомыслие, Люциферу срочно нужна подушка для битья. Он срывается на Габриэле, и желанная злость набирает обороты, восполняя незаполненную отметку самоудовлетворения. Сэма становится слишком много, что Люцифера начинает потряхивать. В Аду, наверху, везде, куда только способна доползти мысль, избитая, но еще полная: «Я его хочу». Полностью. Присвоить себе, клеймить, держать рядом, чтобы смотреть, когда вздумается, чтобы можно было касаться. И совокупляться тоже хочется, потому что это грязно и, зачастую, эгоистично, потому что один из пороков, и переступить запреты отца с Сэмом звучит нереально круто. О, они это сделают, определенно. Где-то в штате Невада сцепились в очередной схватке демоны и ангелы, Люцифер качает ногой и затравлено хихикает, чтоб никто не урвал ни щепотки его безумного счастья. И вроде даже сквозь чужое тело он чувствует нарастающее возбуждение. Перемены, они такие, для Люцифера всегда несут разнообразие, а значит повод для веселья. О, воодушевления накопилось достаточно. Оно переполняет, и впервые за долгие столетия существования появилось чувство, разрывающее, жаждущее. Поделиться хочется до чертиков. И король, подобрав воображаемый подол, спускается на несколько сотен метров, вниз, пока не останавливается у обвисшего тела. Руки Кастиэля надежно опутаны коваными плетьми, руки же Джимми содраны до костей, но ангел не чувствует большей боли своего сосуда. Потихоньку сосуд пустеет, это дико болезненный процесс, и символы древнего языка на железных ободках наручников отнюдь не способствуют снижению резкости. Тело Джимми вздувается, местами лопается, не в состоянии выдержать ангельское напряжение. Сквозь кости и жилистые мышцы на спине вытягиваются крылья. Выдержка Кастиэля сдает, и Люцифер может их потрогать: некогда широкие и размашистые, сейчас блеклые и умотанные, а зоны вырванных перьев зияют унылыми пятнами. Он проводит ногтем по подвижному хрящу, ангел протяжно стонет, как воет раненный волк. - Ты знаешь, Кас… - Люцифер заглядывает в глаза Кастиэля, чтобы прочесть слабый отклик на новое прозвище. На месте голубых океанов он видит безжизненную пустоту, едкую и мутную, словно застоявшаяся вода в аквариуме. – Рано или поздно все закончится. Ты вырвешься из этого тела, вернешься домой. Да, будет больно, а кто сказал, что быть добрым легко? – Люцифер тянет крыло, прогибает, пока Кастиель захлебывается сгустком крови во рту, - Это даже не весело, совсем глупо.. Он продолжает говорить, говорить, рассказывать, и собственное королевское время быстрее приближается к отметке, когда можно будет отправиться к нему. Люцифер ощущает, словно ему всего сто девятнадцать, и он сейчас позовет хорошенькую первокурсницу на свидание. Только тут все куда масштабнее, значимей. Не так человечно. Люцифер все продумал. Спланировал с маньячной одержимостью. В Канзасе он появляется в облике Дина.

***

Тело Дина упругое, жесткое, закаленное. Люциферу в любом случае нравится гораздо больше, чем то, что у него было до этого. К дому Винчестеров он подходит размашистыми торопливыми шагами, и тут же врывается внутрь. От запаха, нахлынувшего со всех сторон, поначалу дурманит. Времени осмотреться у Люцифера нет, ведь Сэм, обескураженный, уже стоит в прихожей. - Я ждал тебя только через неделю, – говорит он. «Дин» пожимает плечами, потому что Люцифер немного конфузится открыть рот. У Дина классный бархатистый тон. Они стоят друг напротив друга, Сэм смотрит, а Люцифер цепляется взглядом за каждую мелочь, впитывает так, что рассудок плывет. - Черт возьми! Когда на него опрокидывается бутыль святой воды, а это все равно чуточку неприятно, кривая гримаса, напоминающая улыбку, растекается на диновом лице помимо воли. Сэм ответно чертыхается, выдавливая сиплое «Прости». - Перепугался, Сэмми? Дин в Люцифере выскальзывает в сокращенном имени, и Люцифер чуть-чуть пугается, потому что это признак потери контроля, потому что начинает увлеченно смаковать сказанное. Сэм улыбается. Необычайно широко, что Дин и Люцифер одновременно млеют и радушно отвечают. Неловкость резко спадает, хотя от напряжения и ожидания у короля Ада до смешного подрагивают коленки. «Дин» делает топорный шаг вперед, хватая брата за руку. Это прикосновение, дикое и чужое, кружит голову: словно энергия начинает бурлить, кипит в жилах, растворяя все, что было до этой миллисекунды. - Дин? – хрипотца в голосе пробегает ненавязчивыми мурашками. Люцифер позволяет себе поправить сэмовскую челку осторожным, и даже робким, движением, пока минутное замешательство не сходит на нет. Люцифер дает волю своей необузданной страсти. Сэм большой и горячий, по-настоящему красивый. Он гнется под раздевающими руками, избегая прикосновений, кожа к коже, рычит и пытается вырваться. У Люцифера просто плавится сознание от этого сопротивления – сильного, но не достаточно, чтобы вырваться из рук короля Ада – и тепло под диновыми пальцами пробирается в самое нутро, выворачивает. Люцифера пугает, каким пьянящим становится воздух рядом с этим человеком, с простым человеком, который, казалось бы, такой же лицемер и эгоист, как и другие. - Дин! Дин, ты здесь? – Сэм выворачивается на кровати, смотрит сквозь, смотрит на Дина. И это стучащим раздражением бьет по гордости, потому что Сэм не принадлежит ему сейчас, а это нужно. Невероятно, как этого сейчас жаждет Люцифер – чтобы этот разложенный под ним парень смотрел только на него, думал о нем, о том, кто сейчас в теле брата жадно раздевает его. А под слоями одежды Сэм еще лучше: эти линии, изгибы очаровывают своей простой красотой, и мысли подстать хаотичным брызгам, несвязанным, лишним, превращаются в тихую пену. А потом, когда Люцифер высвобождает Сэма из тряпок, и дурманящий запах его тела забивает поры, рука Дина оглаживает дрожащее бедро, и внезапно на запястье расцветает кровавый узор. Боль вырывает дикий рык, и на долю мгновения – на момент, растягивающийся в вечность – Люцифер теряется среди обрывков воспоминаний Дина, его чувств, своих эмоций; две личности смешиваются. И все накрывает, закупоривает плотным пологом, словно матовой копотью. От неожиданности и страха, у Сэма в уголках глаз собираются мокрые пятна. Дин проступает лишь неясными очертаниями на своем лице, обезображенном сейчас этой пугающей гримасой, но и этого хватит, чтобы нежно и крепко обхватить ладонь, стискивая до синеющих вен, и шептать имя брата. Люцифера пальцы на будто бы уже своей коже обжигают. Он поворачивает ногу Винчестера – и все трое замирают где-то посреди кисельного ожидания – там, на золотистой коже, чернеет вытатуированный символ. От увиденного по душе Люцифера ползет ледяная корка. И все сразу становится на свои места. Он разжимает хватку, позволяя Сэму одеться. Этот узор в жизни короля Ада перечеркивает все, что было до: это реинкарнация, перерождение. И Сэма, эту двухметровую вышку, Смерть, вольная распоряжаться жизнями, выбрала для великого дела. Нет ничего удивительного в маниакальной тяге и безумстве, лишь оголенный инстинкт быть ближе к себе будущему, удержать власть и время, теперь утекающее. Люцифер немного отстраненно думает о том, что ждет его дальше; Сэм все еще стоит напротив и сжимает серебряный кольт, который достал из ящика Дина. И к нему все еще до скручивающего спазма хочется дотронуться. - Таков наш путь. И не ясно прозвучали ли эти слова на самом деле: мир содрогается, словно гладь воды, расходящаяся волнами, что-то горячее, желчное, но родное заливается в обмякшее сознание. Миражи перед глазами пестрят, и Люцифер не видит их, а вспоминает. Жизни, прожитые им самим, потерянные, и в каждой из них - силуэт Сэма посреди хаоса. Его лицо словно тысячи других, отпечатанных одновременно и знакомых, любимых. Голова распухает, и тело Дина больше не слушается, рассыпается сухим пеплом. Застрявшие между измерениями Люцифер и Сэм, тонут в желейной массе. Белоснежная вспышка ослепляет, выбивает дух, память, силу, и наступает абсолютная пустота.

***

В Международном аэропорту Денвера каждый миллиметр пространства заполнен людьми. Мужчина с коротким рыжим ежиком волос и высокий парень с длинной каштановой шевелюрой медленно продвигались в очереди на посадку. - Сэм? – тяжелая ладонь легла на плечо парня и развернула. Незнакомец в потертой кожанке едва сдерживал сбивчивое дыхание, его губы дрожали в недотянутой улыбке. Он гулко сглотнул и сжал парня в крепких объятиях. Сэм и его спутник недоуменно переглянулись. - Братишка, где ж тебя носило? – в ярких глазах напротив плескалось сжатая палитра всевозможных эмоций. - Прошу прощения, но вы верно обознались, - Сэм аккуратно ушел от очередного прикосновения. – Мой единственный брат, Адам, сейчас в коме. Сплетенная толстая нить двух жизней, дает короткий сбой… …и возвращается в прочерченную колею.