Прогулка под дождём

Дазай всегда любил дождь. Когда на улице гроза, молния и большой ветер. Деревья еле выдерживают сильные порывы ветра, а дождь льёт стеной так, что ничего не видно. Запах свежести и мокрого асфальта... Эти струящиеся по стеклу капельки воды, этот запах озона после грозы! В такое время очень хорошо думается и спится, но он любил гулять в такую погоду. И плевать, даже, что потом обувь мыть, залепленную грязью до потери очертаний. Где он брал эту грязь? Да вы понятия не имеете, как клёво скакать в дождь по травяным лужайкам! Ну что ж поделать, если грязь там вечно где-то берётся? Он бодро вышагивал по лужам, глядя на капельки воды, падающие в них с его дождевика и каштановых волос. Синие джинсы уже были насквозь мокрыми, но парню было откровенно говоря плевать. Ботинки от его весёлых прогулок уже тоже давно промокли, но ему и на это было наплевать. В целом, Дазаю в принципе было плевать на своё здоровье, он предпочитал не думать о том, что подобные развлечения могут принести ему вред. Он просто наслаждался запахом дождя и компанией невысокого худенького рыжеволосого юноши, который вообще-то во время дождя гулять никак не хотел. Чуя никогда дождь не любил. Он вообще был очень теплолюбив, а тут мало того, что ветер буквально ледяной, так ещё и противные капли постоянно норовят попасть в глаза. Тёплую накидку ему пришлось снять, чтобы набросить себе на голову. Дазай-то, сволочь хитрая, гулять вышел специально, а он, Чуя, не подозревавший о том, что будет дождь, когда вышел из дома, вынужден теперь корячиться под собственной одеждой, чтобы не промокнуть. Ещё и Осаму к себе домой пускай, потому что тот по своему обыкновению влип, потеряв ключи в одной из луж. Идиот. Чуя искренне хотел его согреть. Ему казалось, что тот одет недостаточно тепло для такой погоды, а ноги уже давно промочил до такой степени, что ботинки сами превратились в лужи. Ну не придурок ли? Зелёные листья гортензии трепетали на ветру, прибиваемые к земле дождём и ветром, трепавшим шарообразные соцветия. Накахара засмотрелся на них, понимая, что в голове уже появляются какие-то поэтические строки, даже попытался собрать их в более-менее удобоваримое предложение, когда крупная капля всё же упала прямо в голубой, как йокогамский залив, глаз. Чуя выругался. Затем, протерев глаз, посмотрел на Дазая, весело плещущегося в луже и пнул его. — Домой пошли, нечего простуду зарабатывать! — проворчал он, хватая суицидника за руку, и утаскивая за собой. Подошвы сэтта хлюпали по лужам, парень путался в кимоно и постоянно чертыхался, а Дазай только заливисто смеялся, будто они одни во всём мире. Может, именно сейчас они действительно были одни в мире? Может быть, в мире вообще никогда не существовало никого, кроме Дазая Осаму и Накахары Чуи, а всё это только больная фантазия юного исполнителя Портовой мафии. Дазай всегда вёл себя так, будто весь мир какая-то голограмма. Сейчас пойдёт рябью, как на старом телевизоре, а через секунду картинка вновь станет прежней. Только Дазай настоящий. Да и то Неполноценный. Чуя фыркнул. Придёт же в голову такая дурь. Нет, никакая мир не фантазия. И противный дождь не фантазия. И глупый Дазай, смеющийся своим колокольным смехом, не фантазия. Очень даже реальная бинтованная вешалка, которая, в отличие от Чуи, не мокнет сейчас под накидкой, прикрыв верхнюю часть тела прозрачным дождевиком. — Чуя, — вдруг позвал Осаму тихо, — а ты что больше любишь: дождь или грозу? — Ты идиот? — Чуя остановился, — ты думаешь, сейчас время задавать такие дебильные вопросы? Шевели ногами быстрее, я и так из-за тебя весь промок! Дазай снова рассмеялся. — Ну я же серьёзно! Я вот даже определиться не могу. Гроза — это как раз тот случай, когда «страшно красиво». Люблю грозу с ее запахом, звуком, вибрацией и адреналином под кожей! Правда, если ночью, спать чуток мешает. Но как тут спать, когда за окном такая красота? А дождь, он как друг. Может тихо и спокойно выслушать, обнять, дать совет, как жить дальше. Может дать выговориться, облегчить душу. Как хороший собеседник, он готов говорить на заданную тему столько, сколько надо. И он никогда не осудит... Чёрт, теперь я совсем не знаю что же мне нравится больше! Чуя, ты меня запутал! — Дазай показушно надулся и, скрестив руки на груди, отвернулся. Сейчас он был так похож на недолюбленного ребёнка... У Чуи вдруг возникло спонтанное желание обнять его. Погладить по мягким волосам, дать понять, что он не один, что его есть кому выслушать, кроме этого проклятого дождя. Но так ли это было? Действительно ли Дазая было кому выслушать? А хотел ли вообще Дазай, чтобы его слушали? Он всегда был очень скрытным, на любые вопросы отвечал в своей шутовской манере так, что его уже и спрашивать не хотелось. Нет, ну в самом деле, как говорить с человеком, который любой разговор, даже самый серьёзный, переводит в шутку? Кап, кап... С рыжих волос капала вода. Накидка уже не спасала, и дождь лил за шиворот, как будто специально кто-то из шланга поливал несчастного Накахару. Он тряхнул головой, в надежде сбросить наваждение, вызванное обиженным Дазаем, и, снова схватив того за руку, помчался домой. Он даже не почувствовал, как длинные изящные пальцы заправили ему за ухо пышный шарик голубой гортензии. Когда только этот придурок успел его сорвать? Дазай лишь улыбнулся на недовольный взгляд Накахары, по-кошачьи сощурив глаза. Ну что за балбес! Чуя чуть сбавил темп. Не то, чтобы ему было тяжело бежать, просто его спутник явно не очень хотел прекращать эту прогулку. Он высоко задирал голову, прикрывая глаза, тихо радуясь тому, как тёплые и добрые капли нежно падают ему на лицo. Дождь — это настоящее чудо природы, когда миллионы капель воды падают с неба непрекращающимся потоком... Он любил дождь, потому что когда он проходил, то смывал злость и страх. Осаму всегда старался гулять во время дождя. Подставлял лицо каплям, тихо улыбался, а дождь нежно ласкал его, целовал. Они с ним были давние приятели. Он любил дождь, потому что он прогоняет тоску и уныние, облегчает депрессию. Дазаю этого так не хватало... Он любил дождь, потому что он очищает весь мир от грязи и мусора. Дазай был бы не против, если и его самого смыло бы дождём. Чуя заметил, что тот погрузился в свои мысли только тогда, когда Дазай остановился прямо в луже, глядя на своё отражение, искорёженное кругами, расходящимися по воде от новых капель. Он явно задумался о чём-то нехорошем, судя по тому, каким пустым и холодным был взгляд обычно тёплых карих глаз. До дома Чуи оставалось всего пару метров, Накахара промок до нитки и замёрз, как собака, но Дазай снова их тормозил, помогая бывшему напарнику заработать простуду. Может быть, у него действительно нет причин думать о чём-то светлом, радостном, что давало бы силы жить дальше? Может быть, он действительно не нужен никому, кроме дождя, да ещё его, Чуи? Может быть... Так много дурацких «может быть», что от них аж противно становится. Внутренности словно пружиной скрутило, да так, что и не разогнуть, а сердце сжало ледяными пальцами, почти до боли. Чёртов Дазай! Кто бы и подумал, но как оказалось, Чуя всё ещё любил его. — Дазай, — позвал Чуя, и тот поднял на него потерянный взгляд. У Накахары жалостливо куснуло в груди. Осаму, наверное, очень одиноко, раз он разговаривает с дождём. Чуя выдохнул. Он должен сказать сейчас, иначе будет поздно. — Тебя есть кому выслушать. Я всегда могу помочь тебе с этим, если тебе одиноко... Я понимаю, что в твоей голове всё время бродят какие-то мысли, которые приводят тебя к выводу о собственной ненужности, но я... не хочу, чтобы тебе было плохо! Выпалив это буквально на одном дыхании, Чуя замер, жадно ловя выражение потеплевших коньячных глаз. Дазай несколько секунд стоял молча, рассматривая юношу, словно тот был каким-то инопланетным существом, а потом широко улыбнулся и протянул мерзким писклявым голоском: — Чуечка такой хоро-о-оший! Неужели тебя так тро-о-онули мои слова о том, что дождь мне как дру-уг? Это так ми-и-ило, Чу-у-у-уя! — Да иди ты на хрен! — взорвался тот, — Я ему тут реальную помощь предлагаю, а он опять клоуна включает! Заебал! Быстро чеши домой, тут пару метров осталось. И учти — простынешь, я тебя лечить не собираюсь! Детектив только хихикнул, лукаво подмигнув Чуе, и пулей пронёсся мимо него, бросив на ходу: — Кто последний, тот собачка! — Вот ублюдок! — с напускным возмущением воскликнул Чуя, срываясь следом за безалаберным суицидником. На самом деле, слова мафиози тронули Дазая. От них в груди разливалось непривычное тепло, а в уголках глаз скапливалась влага. Хорошо, что её можно было скрыть за дождевыми каплями. В то, что Чуя был искренен, Осаму верилось с трудом, но он списывал это на то, что в дождливую погоду люди всегда становятся откровенными, а он просто не привык к тому, что может и правда быть кому-то нужен. Он давно уже не верил в чужую любовь. Он не очень удивился, когда притормозив у самого крыльца накахарина жилища, увидел там ухмыляющегося хозяина. Правда он едва ли выглядел победителем. Мокрый как мышь, тонкое кимоно мокро прилипло к телу, сам дрожит, словно осиновый листочек, а мокрые рыжие кудряшки облепили лицо, почти закрывая глаза. Ну точно как рыжий бездомный котёнок. Дазай умилился. До чего же Чуя трогательный, когда такой несчастный! Осаму даже обнять его захотелось. Но нельзя. После их последней ссоры вообще удивительно, что Чуя согласился впустить его к себе. В доме Накахары всё было пропитано запахами кофе и табака. Дазай, прикрыв глаза, вдохнул полной грудью этот горький аромат, по которому смерть как соскучился, и заметно расслабился. Аромат, некогда бывший родным, приятно обволакивал, словно обнимал, даря юноше полузабытое тепло. Сам хозяин недовольно проворчал, приказав суициднику сварить кофе, и быстро удалился в ванную. Дазай снова улыбнулся. Какой же Чуя милый, когда недоволен всем миром! Он взял с полки подаренную когда-то ему Чуей чашку, с изображением краба и любимую чашку Накахары, в изысканную бежево-зелёную полоску, и включил кофеварку.Чуя абсолютно не признавал чая, ни одного его сорта, хотя согреваться было бы лучше после дождя именно чаем, но... Хозяин — барин. Аромат кофе в комнате стал сильнее. Дазай с трудом стащил облепившие его насквозь промокшие джинсы, оставшись ниже пояса в одних трусах. Белых, в красных крабиках. Дурацкие трусы, которые Дазай сам себе купил, и которые Чуя не выносил. Да ещё и в мокрых же бинтах. Ну, да и плевать! Чуя всё равно там уже всё видел, какая разница, посмотрит он лишний раз на Дазая без штанов, или нет? На самом деле, они оба понимали, что потерянные ключи это лишь повод снова остаться вместе в этом доме. За стеной плескалась вода и Дазай, сидя за кухонным столом, представлял Чую, принимающего душ... Зрелище, как он помнил, было ещё то! Красивая спина слегка выгнута, под гладкой кожей цвета слоновой кости играют мышцы, рыжие кудри небрежно спадают на плечи, сапфировые глаза томно прикрыты длинными тёмными ресницами, а стройная, но крепкая шея с таким чувствительным кадыком, отведена назад, запрокидывая голову... Но сейчас было лучше об этом не думать. Кофеварка была выключена, чашки медленно наполнились кофе, плеск воды в ванной почти стих. Дазай смотрел в окно, с трудом сдерживая дурацкую улыбку, всё время норовящую расползтись по лицу. Дождевые капли, зависшие на стёклах и ветвях деревьев, мокрые листья и асфальт, мокрые взъерошенные люди, птицы и животные — всё это создавало особую атмосферу, которую Дазай ценил, как никто другой. Ценил он и Чую, который незаметно подошёл к нему со спины и обняв Дазая за шею, ткнулся носом в его затылок. Ценил, даже, то, что он буркнул Дазаю с мнимым недовольством: — Ну и чего ты тут мёрзнешь без штанов? Давай бегом в душ, там вода горячая. Дело было в том, что Дазай любил Чую. Любил его, как дождь, даже больше чем дождь. Чтобы наконец оценить и понять это, он должен был, нет, просто обязан был побывать в самом средоточии разбушевавшейся стихии, и оно того стоило. Как же прекрасен и уютен казался этот милый и желанный дом! Дом, как место, куда можно вернуться после дождя, после грозы, после долгого отсутствия. Улыбку сдержать всё же не вышло. Осаму подскочил с места, словно подброшенный пружинкой, на бегу чмокнул Чую в нос и закрылся в душе, пока рыжий не опомнился. Впрочем, когда он опомнился, его реакция не была столь негативной, как боялся Дазай. Он только улыбнулся и взял уже наполненную кофе чашку. Горячий напиток приятно обжигал нёбо, соцветие гортензии, которое сорвал для Чуи Дазай лежало на столе, и Накахара поставил его в небольшую вазочку с водой. Надо сказать, радоваться мелочам Чуя умел, как и всякий сын Страны Восходящего солнца. А Дазай умел делать маленькие, но очень приятные сюрпризы. Например, соврать, что потерял ключи. Накахара заметил торчащий из кармана брелок с крабом почти сразу. Придурок ты, Дазай, а главное — не лечишься! Накахара достал из морозилки пиццу и поставил в микроволновку. Конечно кормить Осаму пиццей идея тоже так себе, но ничего другого у Чуи не было. А он мало того что промок, так ещё и проголодался. Да и Дазай, наверняка, тоже. Только этот придурок не признается ведь вот так просто, пока не увидит перед собой еду. Идиот бинтованный! И какого дьявола ему вздумалось затевать ту дурацкую ссору, буквально без повода, два месяца назад? Он ходил тогда психованный, как баба на сносях и любое, даже самое невинное замечание, вызывало у него такие вспышки гнева, что от него реально прикуривать было можно. Вот только никому и никогда бы Чуя не посоветовал этого делать. Дверь в ванную чуть приоткрылась, в щель выглянул любопытный карий глаз. Чуя сразу его заметил, но виду не подал, продолжая лениво потягивать кофе. Осаму, в своей старой домашней футболке, которую забыл здесь в прошлый раз, осторожно, словно кот, выполз из ванной, воровато оглядываясь. На ногах и руках болтались мокрые бинты. Видимо новые он не нашёл, а старые привести в более-менее приличное состояние не удалось. Ну хоть переоделся и то хорошо. Когда только футболку отыскать успел? Впрочем, Чую это волновало в последнюю очередь. Он продолжал игнорировать появление Дазая до тех пор, пока кудрявая голова с мокрыми каштановыми волосами не улеглась ему на колени. Накахара поперхнулся, микроволновка требовательно звякнула, выключаясь. Осаму тихо мурлыкнул, словно кот и прикрыл глаза. Вот кого в этой жизни точно устраивало всё, так это его. — Достань пиццу из микроволновки и садись есть, — опомнившись буркнул Чуя. В конце концов, у него до сих пор не попросили прощения за истрёпанные нервы. Дазай потёрся головой о его колено и быстро подскочил к микроволновке, доставая оттуда еду. Пицца была не с морепродуктами, как любил Осаму, но сейчас ему было как-то всё равно. Он вспомнил, что ел последний раз ещё вчера вечером, а сегодня утром времени хватило лишь чаю выпить. Впрочем, для него это едва ли было проблемой. Чуечка был таким милым, когда строил из себя обиженного, что Дазаю только и оставалось, что улыбаясь наблюдать за тем, как юноша морщит носик и фыркает. Вот и сейчас он морщил свой ровный, чуть с горбинкой нос, уже допивая кофе. Осаму поставил перед ним тарелку с тремя треугольниками пиццы, а сам сел напротив и принялся с аппетитом уплетать свою порцию за обе щеки, пока Накахара, вовсю стараясь изобразить, что ему не нравится ни еда, ни компания суицидника, нехотя жевал. Вообще-то, он тоже хотел наброситься на пиццу так же, как и Дазай, но гордость не позволяла. Осаму всё понимал, но только умилился, затем быстро дожевав аппетитные корочки, поднялся и подойдя к Чуе сзади, чмокнул в щёку. — Ты так медленно кушаешь, Чуечка, — промурлыкал он, — может мне тебя покормить? И Чуя не нашёл в себе ни сил, ни желания отпихнуть настойчиво трущегося щекой о щёку суицидника. Только вздохнул. Дождевые капли барабанили по стеклу, где-то вдалеке на горизонте вспыхивали молнии, начинало смеркаться. Юноша посмотрел на гортензию, которая уже начинала закрывать лепестки на ночь, и снисходительно буркнул: — Покормить... Осаму весь просиял. Раз Чуя позволяет себя кормить, значит Дазай прощён. Он поднёс треугольник пиццы ко рту парня и, ехидно ухмыляясь, елейным голоском протянул: — Кушай, Чуя-кун. Накахара закатил глаза и откусил кусочек уже гораздо более резво, чем ранее, быстро прожевал и повторил действие. Так Дазай скормил ему два треугольных куска. На третьем Чуя начал вредничать и изобретательный Дазай придумал кормить его как птенчика. Он осторожно откусил кусочек и так же осторожно вложил его Чуе в рот губами. Накахара не протестовал. Напротив, он очень резво зажевал, чем заставил Дазая улыбаться. Детектив поймал себя на мысли, что он улыбается весь вечер и поспешил стереть улыбку со своего лица. Чуя и так считал её идиотской, о чём ему постоянно говорил. Дазай на это лишь снисходительно кривил губы. Конечно мафиози не считал его улыбку действительно идиотской, просто Дазай часто его нарочно бесил, а когда бесил, всегда улыбался. Накахара прекрасно видел, что Дазаю нелегко жить. Прекрасно понимал, что тот одинок и прекрасно осознавал, что не может быть тем человеком, которому Осаму может рассказать всё. Но он, по крайней мере, пытался помочь ему, когда мог это сделать. Хотя он и не мог знать, что на самом деле у того в голове. Он не мог знать, о чём думал Дазай, лёжа ночью в постели, когда Накахара прижимался к его спине, не мог знать, что происходит в его душе, когда он в одиночестве пил дешёвое саке в углу комнаты, пока Чуя был на какой-то зачистке. А Осаму просто лежал в ментальной луже, под ментальным дождём, слушал ментальный звук шелестящих в зелёных листьях капель, смотрел на ментальную золотую рыбку, плещущуюся в той же луже и заливал в горло отнюдь не ментальный алкоголь. Сейчас же он даже не заметил, как Чуя затянул его в отнюдь не ментальный поцелуй, после очередного кусочка пиццы, переданного из губ в губы. Крепкие руки обнимали за талию, острые колени Дазая обхватывали бёдра Чуи, а тот лишь ухмылялся, явно не собираясь прекращать поцелуй. Он провёл рукой от поясницы к лопаткам, комкая футболку и ощущая, как Осаму выгибается. Детектив всегда был чертовски горяч в такие моменты, видимо, это было заложено в нём с рождения. Вторую руку Чуя уложил на плохо забинтованное бедро, оглаживая мягкую, почти шелковистую кожу, испещрённую шрамами. Зачем только Дазай делал порезы на бёдрах? Впрочем, Накахару сейчас это не волновало. Он провёл рукой по внутренней стороне бедра, к паху, услышав ласкающий уши стон, и чувствуя, как по стройному телу суицидника пробежала дрожь. Чуя целовал властно. Слегка покусывал губы, мял, требовательно раздвигал их языком, проникая в рот. А Дазай был и не против. Он позволял партнёру властвовать, хотя и очень хотелось показать характер, перехватить инициативу на себя. Но нельзя. Иначе Накахара его не простит и вышвырнет прямо под дождь. А ведь до победы остаётся так мало... Тонкая рука мафиози юркнула под длинную футболку, ложась на обнажённую ягодицу. Вот паршивец, даже нижнего белья не надел. Знал, чем всё закончится. Впрочем, так даже лучше. Чуя сжал прекрасную округлость Осаму в руке, с наслаждением представляя, как белеет кожа под нажимом его пальцев, ощущая как Дазай выгибается снова, теперь потираясь о его пах своим. Ему явно было невтерпёж, и Чуе, вообще-то, тоже, но он будет не он, если не помучит Осаму хоть немного. — Собираешься заниматься этим сидя на стуле? — с ухмылкой спросил мафиози, разорвав поцелуй, но рук не убирая. Он смотрел в лихорадочно блестевшие карие глаза и понимал, насколько Дазаю было тяжело всё это время без него. Ну что ж, сам виноват. — На стуле мы ещё не пробовали, — загадочно улыбаясь влажными после поцелуя губами, хрипло мурлыкнул детектив. Он понимал, что играет с огнём, но природная строптивость характера не позволяла ему просто молча соглашаться. Чуя в ответ на это лишь пробежался пальцами по его рёбрам, а затем ловко столкнул Дазая со своих колен, хватая за руку и волоча на диван. Осаму, такого поворота событий явно не ожидавший, чуть не запутался в собственных ногах и бинтах, полустянутых с его ног Накахарой, всё время рискуя перецепиться и упасть, пока его буквально не швырнули на диван. Он растерянно уставился на Чую, а тот на это лишь хмыкнул и, нависнув над Осаму, провёл кончиком языка по его шее мокрую линию от ключиц вверх к челюсти. От этого детектива выгнуло дугой, он прикрыл глаза и тихо простонал, но большего себе не позволил. А мафиози поднялся губами к его уху и нежно прикусил его мочку, очерчивая языком мокрый контур ушной раковины. Ему нравилось ощущать, как от этого дрожит чувствительный к подобным прикосновениям Дазай. Сухие горячие губы мафиози накрыли кадык, освобождённый от бинтов, от чего Осаму судорожно всхлипнул и приобнял Чую за талию. Этот жест был слишком невинным для них сейчас, но на большее Дазай был просто не способен. Слишком активным ему не позволил бы быть сам Накахара, а совсем пассивным не любил быть Дазай. С губ сорвался стон, когда Чуя, приподняв дурацкую футболку, с не менее дурацкой кислотно-оранжевого цвета надписью «Суицид — не выход» спереди и «выход — окно» сзади, осторожно лизнул острым язычком мгновенно затвердевший сосок. На самом деле, он мечтал разорвать на Дазае его одежду, избавляясь таким образом сразу и от бесячей футболки, и от лишнего сейчас предмета на теле возлюбленного. Но тогда эта бинтованная задница опять затаила бы вселенскую обиду и в итоге снова свалила бы в закат на два месяца, а может и больше. Смешно, но предыдущая их ссора произошла из-за дурацких трусов Дазая в перчиках чили. Чуя считал, что Осаму, в его двадцать два, пора быть более серьёзным, а не покупать нижнее бельё то с крабами, то с перчиками, а затем плясать в одних трусах перед зеркалом, приговаривая какой он горячий перчик. Сам детектив не то, чтобы думал иначе, но оскорбиться на то, что его назвали клоуном, ему всё же захотелось. Но даже он не ожидал, что их ссора так затянется. Когда Чуя невзначай коснулся бедром чересчур возбуждённой плоти Осаму, тот выгнулся до хруста позвонков и застонал так громко, что, казалось, даже дождевые капли на окнах покраснели от стыда. Губы Накахары растянулись в ухмылке. Он знал, что Дазай всегда легко возбуждался, поэтому не очень был удивлён такой реакцией. Сорвав с Осаму футболку, он начал быстро и жадно целовать покрытую шрамами грудь. Видимо на неё у Дазая его использованых бинтов не хватило, так что он решил ограничиться шеей, руками и ногами. Будто не знал, что Чуя сорвёт их при первой же возможности. Тонкие руки обвили шею мафиози. Дазай пьяно смотрел на него своими глазами цвета тёмного шоколада. Он действительно выглядел так, будто выпил перед этим не меньше чем целую бутылку сакэ. Пьян от желания? Возможно. Накахара усмехнулся и прильнув к его губам, прикрывая глаза, цвета подаренной ему гортензии, нежно огладил изящными сильными руками худые бока. Дазай сам по себе был бледным, а сейчас в полутьме комнаты выглядел совсем белым, почти сливаясь со светлой обивкой дивана. Тонкие пальцы стащили с плеча Накахары юкату цвета слоновой кости, огладили бархатную кожу. Дазаю всегда нравилось вот так лишать Чую одежды. Постепенно, оголяя поочерёдно самые интимные части тела, а не срывать одежду сразу, как это делал Накахара. Осаму словно смаковал момент раздевания как дорогое вино, причём распивали они его на пару с Чуей, потому что тому тоже чертовски нравилось, когда его любимый был таким томно-медлительным. Дазай задрожал, когда Чуя как бы невзначай провёл пальчиками вдоль позвоночника снова, и поцеловал за ухом. Что-что, а эрогенные зоны Осаму он знал наперечёт. За всё время пока они вместе, у Накахары было предостаточно возможностей изучить бывшего напарника вдоль и поперёк, и что самое главное, Дазай ему это позволял. Он только тихо пискнул, когда сухие губы мафиози коснулись внутренней стороны бедра. У Осаму всегда были очень красивые ноги. У Чуи на них словно фетиш какой-то был. Ему всегда разрешали потрогать эти вечно забинтованные ноги, совершенно никак не препятствуя. До их нелепой ссоры с бёдер Осаму не сходили засосы, чему он, кажется, был только рад. А Чуя был рад, что никто их кроме него не увидит, потому что знал, что суицидник принадлежит только ему. И совершенно неважно, в рядах мафии он состоит или агентства, Дазай всё равно весь с ног до головы принадлежал Чуе, а Чуя весь до последнего волоска принадлежал Дазаю. Возможно, будь они не эсперами и не в Йокогаме, они бы уже давно наплевали на всё, и сбежали прочь, чтобы никакие условности не могли им помешать быть вместе. Но увы, они были прямо сейчас в Йокогаме, на диване в доме исполнителя Портовой мафии, за окном лил дождь, а они сбегали от реальности, наслаждаясь друг другом. Осаму буквально взвыл от возбуждения, когда Чуя поцеловал близко к паху и прикусил нежную кожу своими острыми зубками. Ему было так жарко и хорошо, что мозг, казалось плавился, как и его тело, в умелых руках Накахары. Юката цвета слоновой кости уже давно валялась на полу, но доступа к голому телу любовника у Дазая всё равно не было. Он прекрасно знал — если Чуя затеял игры с ногами, значит нужно просто лежать, позволяя ему это, а если попробовать потрогать его самому, можно и по рукам получить. Разомлев под поцелуями он не сразу заметил, как его перевернули на живот. А когда опомнился, пальцы Чуи, щедро политые согревающей смазкой с каким-то фруктовым запахом, уже массировали тугое колечко мышц. За эти два месяца Дазай явно отвык от секса. Накахара знал, что придётся повозиться, чтобы этому придурку не было больно. Он прекрасно помнил, как Дазай плакал в их первый раз, когда неопытный Чуя о подготовке совсем не позаботился, и Осаму не подпускал потом Накахару к себе больше месяца, опасаясь, что ему снова сделают больно. И никогда ему не забыть, как утром после их первого раза Дазай посмотрел на него. В его взгляде не было ненависти или чего-то похожего, не было даже злости. Но он ясно дал понять, что доверие к Чуе подорвано. Отбросив ненужные воспоминания, мафиози начал активнее двигать пальцами. Дазай, стонущий буквально от каждого движения, выгнулся как кошка, прикрывая глаза. В этот момент он был очень красив, а Чуя никогда не был способен сопротивляться красоте напарника. Хоть настоящим он был, хоть бывшим, Накахара считал, что его красота и изящество понятия бесспорные. Внезапно в голову Чуи пришла уж совсем неожиданная идея. Он вскочил с кровати и, под недоумённым взглядом Дазая, бросился к холодильнику. Когда он вернулся с кубиками льда, Осаму только скептически изогнул бровь. — Не самое лучшее время для этого. — Это уже мне решать! — взяв льдинку в руку, Накахара присел на диван и провёл ею по плечу Дазая до позвоночника. Тот лишь ошарашенно выдохнул, по коже побежали мурашки. Он и не думал, что это будет так приятно, хоть и холодно. На самом деле он знал, что Чуя не сделает того, что будет ему неприятно, но всё же ожидал худшего. А Накахара лишь ухмыльнулся и поднял кубик, опуская уже на рёбра, и очертив холодным острым уголком самые нижние. Дазай ещё больше задрожал от холода и возбуждения одновременно, и выгнул спину сильнее, запрокидывая голову назад, открывая бледную тонкую шею с уродливой странгуляционной бороздой, так и оставшейся на коже после очередной неудачной попытки распрощаться с жизнью. Чуя был бы не против выгрызть зубами этот чёртов след, но лишь коснулся кадыка сухими горячими губами, настолько убойно контрастирующими с холодом кубиков из морозильника, что Дазай опять взвыл. Нет, ну это уже слишком! Так же нельзя! Чуя, Чуечка, миленький, хороший! Да, Дазай мудак и тварь, он всю жизнь страдает хернёй, но такая пытка это уже слишком! О, боже, нет! Да зачем же он целует разнесчастную дазаевскую поясницу, этот долбаный эрогенный треугольник, остриём направленный к той дырочке, которая так соскучилась без Чуи, что будь Дазай бабой, он давно уделал бы всю эту кровать, как течная сучка? Пальцы Дазая вцепились в обивку дивана, сминая мягкую кожу в жгуты, он стонал и всхлипывал, но знал — просить Чую, тем более, Чую обиженного, наказующего Чую, который всё ещё злится, и поэтому хочет помучить, это всё равно, что плевать против ветра. Рыжик только полыхнёт своими голубыми ледышками, и прошипит сквозь зубы, что он сам знает, когда и кого ему брать. И это его молчание было вознаграждено. Чуе, видимо, и самому надоели все эти игры, тем более, что и лёд весь растаял, за новым идти охоты не было, да и смотреть на любимого, но не брать его было то ещё мучение, а мучиться Чуя не любил. Он нанёс смазку на головку своего члена, и грубо схватил Осаму за бёдра, вздёргивая его зад кверху и коленом раздвигая ему ноги. И эта игра тоже была знакома детективу. Жёсткий и грубый Чуя, на самом деле скрывающий под маской хама и грубияна свою тщательно оберегаемую от других (ну кроме Дазая, конечно) тонкую и очень ранимую душу поэта. Эх, неудачно Чуя работу выбрал! Работёнка в рядах мафии ещё та забава для стесняшки, но что поделать, если работу он и не выбирал, впрочем, как и любимого. Как влюбился, ещё работая вместе, так и... И прекрасно знает, что Осаму ещё тот ушлёпок, но сердце глупое постоянно ему иное говорит. И поэтому жалко ему Осаму, и больно за него. И больно за себя, что не впускает его к себе Дазай, вечно таится, скрывается, как будто Чуя ему враг. Нет, вот получится сегодня помириться, обязательно потребует, чтобы всё стало по-другому. Он приблизил головку члена к уже смазанному и слегка расслабленному колечку мышц Дазая, и несмотря на то, что только что так грубо вздёрнул его за бёдра, сначала порисовал ею кружочки по складочкам, и войти постарался максимально нежно, и осторожно, сдерживая себя как только смог. Дазай только тихо ахнул, и подался задом к Чуиному достоинству, сам насаживаясь на него, и поскольку их усилия были совместными, то легко и безболезненно соединиться у них прекрасно получилось. Войдя в Дазая полностью, и поняв, что ему не больно, Чуя быстро начал двигаться, не в силах больше терпеть все те сладкие пытки, которые сам же и начал. Дазай сначала громко сопел, потом начал постанывать, когда Накахара двигался внутри него, но это тоже было не от боли. Ему было невозможно хорошо, от того, что наконец-то Чуя берёт его. Чуино достоинство, несмотря на небольшой рост его обладателя, имело очень солидный размер, и так прекрасно делало массаж простаты Осаму изнутри, что детектив почувствовал, что скоро может кончить. Но ещё то, что Чуя вошёл в него, и занимается с ним любовью, означало что он простил его. Если бы он бросил это дело на полдороге, и ничего между ними не произошло, то тогда всё, трындец! Прощай навеки прошлая любовь, как когда-то пелось в старой пошлой песенке с невыносимо простым мотивом. Её пытался исполнять душераздирающе писклявым голосом какой-то крендель с бриллиантовой брошью на широких штанах, на самом причинном месте. А так... Уже завтра можно будет перетаскивать свои вещи обратно, сюда, в Чуин дом, под его тёплое крылышко. И хрен с ними, с трусами, у него и без дурацких рисунков есть. И потом, на крайний случай, у него есть трусы с Пикачу! Может за них Чуя не убьёт, а? Хотя без трусов с ним намного лучше. Чуя впился пальцами в бёдра сыщика, словно боялся, что тот выскользнет от него, как дождевая вода меж пальцев. Дазаю было больно, но он молчал, терпел, знал, Чуя бы не был Чуей, если бы решил, что Дазай уже до конца наказан. Накахара за эти шестьдесят пять дней без Дазая, шестьдесят пять раз по шестьдесят пять, а может и больше, вспоминал о нём, перебирая в памяти всё, что между ними случилось. И каждый из этих раз приходил к одинаковым выводам — ссоры можно было избежать; Осаму невыносимая бинтованная жопа, с которой невозможно жить; Осаму невыносимая бинтованная жопа, без которой существовать абсолютно невозможно, грустно и ужасно, и делать этого Чуя больше не будет. Дазай любил сравнивать член Накахары с грозовой молнией, пронзающей его как тучу, а оргазм он сравнивал с дождём. В устах другого человека такое звучало бы невыносимо банально и пошло, но Дазай любил дождь настолько, что всему в своей жизни находил «дождевую» аналогию. У него и пули сыпались градом, и автоматы поливали противника, как ливнем, да и членов организаций после операций как дождём смывало, либо растворялись, как тучи после грозы. А когда он был голодным, то обязательно как почва без дождя. Настоящий, в чистом виде Дождеман, или Рейнмен, как любил себя называть Дазай на английский манер. Но сегодня Чуя и правда чувствовал себя в постели с любимым, как в эпицентре грозы. Они так соскучились друг по другу, их так друг к другу тянуло, что их любовная схватка выглядела как раельная битва. Чуя вышел из Дазая, не доведя дело до конца, и в ответ на удивлённый взгляд Осаму, быстро перевернул его на спину, и опять вошёл в него. Он лёг на Дазая, как ложатся на женщину и стал целовать ему соски, одновременно продолжая его брать. Осаму уже был на пределе. Он и так был почти готов кончить, но соски были одной из самых сильных его эрогенных зон, и когда Чуя позволял себе ласкать его там, то это значило, что Дазай прощён на большую часть вины. Это был знак, что он может тоже себе кое-что позволить, и Дазай своими острыми ногтями с оттяжкой полоснул Накахару по спине. Чуя вздрогнул, но не прервал своего занятия, лишь легонько прикусил сосок, чем вызвал опять то же действие со стороны Дазая, но уже ногтями другой руки. И тогда Чуя, что-то промычав с соском во рту, вдруг выпустил его и резко впился губами в кадык Осаму, оставляя там такой шикарный засос, что его нельзя было бы скрыть ни под какими бинтами, слишком высоко и неудобно он располагался. Тогда длинные руки Дазая со спины перемахнули на ягодицы Рыжего, впиваясь ногтями в них. Чуя оторвался от кадыка детектива, и укусил его за нижнюю губу. Укусил больно, до крови, в пылу страсти мафиози себя не контролировал. Всё это время он продолжал вбивать Дазая в свой диван, а тот усиленно подмахивал ему бёдрами, скрестив свои лодыжки на пояснице исполнителя. Чуя приподнялся на кулаках, и увидел, что член у Дазая был похож сейчас на минутную стрелку, так он был напряжён. Чуя принялся слизывать с прокушенной губы Осаму капельки крови. Кулаками он опирался о диван, бёдра ходили ходуном, на спине и ягодицах выступила из царапин кровь, а простата так сладко ныла, как будто перед этим была под анестезией, а теперь действие обезболивающего заканчивалось, выходя из ранее обезболенного места щекотными мурашками. Когда все мурашки убежали, и наступило вязкое тягучее состояние как перед взрывом, Чуя резко выдохнул и вышел из своего возлюбленного, кончая себе в руку. Он знал, что если поступит иначе, то Дазай потом будет долго ныть и причитать, что ему надо теперь всё это вымывать из себя, и что Чуя мог бы и по-другому, и вообще он его не любит, и поднимется такой скандал, что... Лучше без этого. Он успел подумать, что Осаму не кончил, и наверное прийдётся ему, Чуе доводить его до удовлетворения, но тут же увидел, как всё тело Осаму выгнуло в судороге оргазма. «Ну и ладно, диван кожаный, его и вытереть можно», — подумал Чуя, обессиленно падая рядом с детективом. Он не стал слизывать с Дазая того, что не попало на диван, как частенько делал раньше. Сил не было. Даже наплевать было, что поцарапанная спина вся горела огнём, и что из собственной руки текло, и её надо было хотя бы вытереть. Пускай себе на улице грохочет гром и льёт как из ведра, им здесь с Дазаем тоже немножко мокро, и кое-что пролилось. Рука Чуи опустилась с дивана на пол, и наткнувшись там на какую-то тряпку, он воспользовался ею, как салфеткой. И лишь поймав неподвижно-колючий взгляд Дазая, посмотрел и увидел, что сперму с руки он вытер той самой сорванной с суицидника вечно бесившей его футболкой с дурацкими надписями. Чуя внутренне уже ожидал скандала, но Осаму вдруг моргнул и сказал: — Дай и я с себя вытру, всё равно ведь выбрасывать. Накахара рассмеялся, и вытер его сам, бросив грязную шмотку обратно на пол, и стянув с кресла тёплый мягкий плед и пару подушечек, соорудил им на широком диване спальное место. Раскладывать диван полностью тоже не хотелось, тем более, что оба были худыми, и места им хватало. Они лежали в обнимку лицом друг к другу и смотрели каждый другому в глаза, словно впервые видя. В окна барабанил дождь, а они молчали, расслабленно слушая постукивание о стёкла дождевых капель. Дазай прочистил горло и сказал: — Чуя, на улице дождь, и уже поздно, я наверное... — он сделал паузу для приличия, — пойду. Накахара только усмехнулся, глядя в преувеличенно-честные карие широко распахнутые гляделки своего Рейнмена, с таким несчастным видом смотревшие на него. Вот же собака! Говорит, а сам только и ждёт, когда Чуя ему скажет не уходить. Ну что ж, игра есть игра. — Ты же понимаешь, что я не имею права отпускать тебя в такой дождь. Причём, и ботинки твои не высохли, и штаны мокрые, а мои тебе точно не подойдут. Дазай порывисто обнял его и прижавшись щекой к щеке, пропищал тоненько в Чуино ухо: — Чу-у-уя, ты такой добрый! Ты не выгонишь меня на улицу под этот дождь! — Но ты же любишь дождь, — прищурился Чуя. Дазай засопел ему в ухо, потом пробормотал: — Я тебя люблю. Чуя выгнул бровь: — И как же ты меня любишь? — Больше чем дождь, больше, чем трусы в крабиках, больше чем сакэ! — воскликнул суицидник. Накахара опять усмехнулся: — Вижу! — он взял руку Дазая и повернул к себе запястье без бинтов. — Опять резал? Глаза детектива действительно были влюблённо-преданными. Он молча посмотрел на мафиозо, взял его руку и поцеловал тыльную сторону кисти, как крёстному отцу. — Чуечка, я без тебя задолбался! — проскулил он, прижимая кисть Накахары к своей щеке. «Как и я без тебя, угрёбище ты бинтованное», — подумал Чуя. Вслух же сказал: — Ну, твои полторы тряпки мы завтра перетащим, а сейчас давай спать, я что-то устал. — А чего сразу полторы? — возмутился Дазай, и осёкся под кинжально-голубым взглядом Накахары. — А сколько их, по-твоему, если без дурацких трусов и ушлёпных маек? — последовал вполне резонный вопрос. Дазай сделал вид, что оскорбился и обиженно засопел, а то ещё Рыжик подумает, что он может так легко сдаться. Но обижаться надо было недолго, а то все усилия по примирению сойдут на нет, хотя внутри его всего прямо распирало от счастья. — Ладно, моя Улиточка, — суицидник погладил огненные кудри Накахары. Улиточкой он стал называть Чую вместо обидного прозвища Слизняк, которое Дазай дал Чуе ещё до начала их романа. — Не будем сюда переть никаких ушлёпных маек. А ты тогда пообещай, что выполнишь то, что сказал мне. — О чём ты? — нахмурился Чуя. — Ты сказал, что будешь слушать всё, что бы я ни говорил. Ты сказал, что сделаешь всё, чтобы мне стало легче, ну так сделай. Дазай обнял его голову ладонями и так умоляюще посмотрел на него, что Чуя, и так не железный, совсем не выдержал, и их губы слились в поцелуе. За окном был слышен непрекращающийся шорох дождя, на диване это был шорох объятий. Дазай отвечал на поцелуй любимого и думал, что он будет, как тот китайский генерал, который считал, что надо отступить в малом, чтобы выиграть войну. Ничего, ничего! Вот он потом ещё выпросит денег у Чуи, и закажет себе новую футболку с такими же надписями. Но только ещё более кислотно-ядовитого цвета. Кислотно-жёлтого, например.