Рейс 6254

Юн­ги, как и обе­щал ему, сбро­сил мобиль­ный в ка­нали­заци­он­ный люк. Намджун нашёл его запиской «Не глупи» в случайной книге с полки буккроссинга в кафе; нашёл строчкой «я скоро вернусь» из тошнотворной песни в такси; нашёл надписью на рекламном флаере «не совершайте необдуманных решений» и ливнем на голову. Лучше бы Намджун нашёл его в аэропорту, перед тем, как уйти в зону досмотра, откуда уже нет возврата. Юнги смотрел на него, делового, с другого конца зала. Голубые джинсы, будто вытащенные из американских фильмов 90-х, тонкая серая водолазка под самое горло, сумка на плече и всё ещё нечищенные ботинки. Пижон. Юнги ждёт ещё несколько минут, зло провожая человеческий шум и чужие спины, разворачивается на пятках и выметается. Курить у выхода нельзя, а в тесной завонявшейся аэропортовой курилке останется только подохнуть, поэтому Юнги стремительно пересекает всю парковку, только чтобы выйти за территорию и законопослушно (или почти) закурить. Каждый шаг — очередной гвоздь, забитый в почтовый ящик из фанеры под своё сердце. Главное не отправить в угаре отчаяния за полмира.  Сырая прохлада налипает на стенки лёгких плёнкой, ветер срывает остатки спокойствия, будто плохо приклеенные бумажные объявления на остановках. Тело — закупоренная бутылка колы, а мысли про Намджуна — таблетка ментоса, того и гляди рванёт. Они целовались с ним всего раз из тех, что Юнги помнит отчётливо. В прошлом году, на дне рождения Намджуна, в ванной. Между губ мешался горький привкус дешёвого пива, под пальцами — застиранный хлопок футболок. Ничего лишнего, только губы в губы. Юнги сидел на стиралке, и всё внутри дребежжало. Юнги едва не попадает под машину, пару раз пытается перекричать автомобильные гудки и останавливается только за территорией аэропорта у шлагбаумов. Зажигалку приходится вымучить, прежде чем она высекает хоть одну нормальную искру. В горле сохнет, челюсть как будто немеет — то ли от нервного холода, то ли от острых воспоминаний. Кажется, было ещё что-то. Что-то до этого. Или нет. Вереница взглядов с фотокарточек памяти, децибелы смеха и усталых разговоров о жизни под дешёвый сидр. Это точно было. Остальное? Приснилось? Юнги шумно выдахает дым в воздух. На каменном небе ни звёздочки. Была пара сомнительных снов, это точно. Не то чтобы кто-то вообще хотел, чтобы они стали реальностью, не то чтобы кто-то вообще их помнил. Юнги было 17, такое со всеми случается — все эти игры истерзанного юностью подсознания. Десятки тысяч прикосновений, бессмысленные ссоры. Всё не то. Скрипя зубами, Юнги дёрганно курит, наматывает круги у выезда, караулит небо, а голову, будто песочницу, раскапывает детской лопаткой, пытаясь отрыть хоть один запрятанный во времени секретик с намёком на взаимность. Откапывается только какое-то говно. Тогда, на первом курсе, держались за руки, пока возвращались домой ночью. Были не пьяные. Или только Намджун? Обнимались в раздевалке после того, как Намджун выиграл первое место по плаванию, за универ выступал. И на медиане ещё спали на одном диване, тогда точно пили. Намджун уткнулся носом между лопаток. Целовал? Точно целовал в спину. Щекотно было. И тепло. Обрывки случайных записок, реплик, вырванных из контеста движений наводняют голову Юнги. Но когда самолёт пронзает давящую серость неба, Юнги выставляет вверх средний палец, в самый самолётный нос, и уходит ловить автобус в город. Может, это и не самолёт Намджуна. Но дела это не меняет. Юнги сказал, что так дела не делаются. Намджун сказал, что лучшая жизнь ждёт где-то там. Где-то там, где не здесь. — Поехали? — Куда? С тобой крышей? Жмёт плечами. — Может быть. Улыбается как всегда — улыбка мечтаний и смирения с неотвратимостью. Как будто всё знает. У Юнги рыбы в аквариуме, у Юнги родственники и чужие с ними отношения, в конце концов, пианино у окна и роза в горшке на верхней крышке. — Кто кормить и поливать будет? — спрашивает Юнги. — Я устал кормить и поливать твои страхи. Надо пробовать что-то ещё, а не гнить в этом болоте. И каждое его следующее слово отдаётся в Юнги склизким унижением. На прощальной вечеринке Намджун с улыбкой роняет: «Может, не вернусь. Если всё получится». Если получится — что? Если получится бросить всё дорогое и важное? Если получится ввязаться в очередную муть с работой в рекламном агентстве, с зубрёжкой Корана наизусть — только ради утомительных дискуссий, — или с курсами экстремального вождения фургона с мороженым? Чего нет здесь и волшебным образом окажется там? — А как же дом? — спрашивает со смехом кто-то и хлопает Намджуна по плечу. И никому, кроме Юнги, этот вопрос не кажется жизненно важным. Юнги почти задыхается. Намджун склоняется к нему, упирается лбом в висок и пьяно шепчет: — Пусть горит то, что они называют дом. Юнги закатывает глаза. Этим вечером всё прошлое превращается в ком свалявшегося снега и пыли. Уходит Юнги последним, уже под утро. Долго таращится в дверях на чемодан — небольшой, и на ручную кладь потянет, — ждёт, когда раздражение внутри дойдёт до точки кипения. — Телефон выкину. Намджун молчит, трёт глаза руками, тыкается носом ему в плечо. — Послезавра. Два-сорок. Ночью. Шестьдесят два пятьдесят четыре. Юнги разворачивается и уходит, ничего не говоря. Намджун кричит ему в спину: «Пока». Щекотно до хрипа в глотке. И тепло. Слов на ветер Юнги не бросает. Телефон он выкидывает как только сходит с автобуса из аэропорта. Если вырываешь из календаря лист прошедшего дня, ты его выкидываешь, а не хранишь на прикроватной тумбочке. Телефон летит в опрометчиво оставленный открытым люк без сожалений. Железяка, может, и не виновата ни в чём, можно было просто сменить телефонный номер. Но если утро должно запустить всё заново, то пусть заново и будет всё. Только Намджун находит Юнги. Находит рекламными объявлениями, последними поездами в метро, новостными сводками, разговорами незнакомых людей. Через полгода в почтовом ящике появляется открытка, Юнги не достаёт её ещё недели три, унимая зубодобрительные приступы скучания. Открытка с видом на ночной Манхэттен, без отправителя. «Я — твои глаза» — на обороте. И это как есть кактус, давиться им по собственному желанию. Болезненное удовлетворение, переходящее в непреодолимую жажду. Рыбы в аквариуме не сдыхают, роза цветёт себе на верхней крышке фортепиано. Только сам Юнги — мёртвая рыба в засохших каменных джунглях. Курит на балконе под небом цвета сахарной ваты и воды в универском бассейне, заедает табачную горечь шоколадом. Он подносит почтовую карточку к окну (на картоне остаются жирные отпечатки от пальцев в шоколаде), накладывает один город на другой. От мыслей на сердце уже колея — обо всех тех, с кем больше не поговоришь по душам на кухне. Из шоколадной обёртки Юнги бездумно сворачивает самолётик, порывисто пишет на крыле то, что не смог бы сказать вслух, даже если бы выдался шанс. И запускает в небо. Какая разница, где? «Вот он я. Всё стою и жду твоего поцелуя».