Цели

      После решающей битвы с Найтмером, закончившейся его смертью, потерявшая вместилище тьма переходит на Дрима. Она искажает его эмоции, перекраивает их в нечто отвратительное. Теперь он становится похожим на своего брата в его последние годы жизни: та же смоляная слизь, перекрывающая естественный цвет костей, то же безумие. И если Кошмар уже мог его контролировать, то Мечте до этого очень далеко. Навязчивые желания не оставляют его. Он забрал у брата многое, но хотелось лишить его всего, несмотря на то, что тот давно мертв.       И этим всем был Кросс. Ублюдочный альфа, некогда отвергший его предложение о переходе к Звездным, отвергший его чувства ради этого безумца, который избивал его за малейшую провинность! Тогда, на его аргументы, мечник лишь недовольно нахмурился и выдал что-то по типу: «Единственный безумец здесь только ты. Ты совсем не знаешь своего брата». Ха! Он-то, и не знал? Своими зрачками видел, как тот безжалостно убивает всех мирных жителей их городка, нажравшись яблок, со своей стороны. Его ответственность свела его с ума!       Разумеется, тогда ещё мягкотелый и влюбленный, он попытался объяснить ему все это, на что получил снова пренебрежительный ответ: «Не тьма сделала его таким, а разумные, которых ты называешь невиновными». На той ноте их разговор закончился, и монохромный ушел, не собираясь больше его слушать. Но теперь Дрим не собирался сдерживаться. Он хотел отобрать мир брата, и хотел получить в свои руки возлюбленного, посмевшего его отвергнуть. Две его цели совпадают. Ну не удача ли?       Шаттед терпеливо дожидался прихода своего наваждения, наблюдая за небольшой поляной со своего укрытия. Его единственный зрачок сверкал безумным предвкушением. Он получит Кросса, опорочит его, сломает, сделает своим, чтобы тот и вспомнить его близнеца не смог. Омега, — чему первое время тьма была недовольна, но, поковырявшись немного, смогла местами кое-что подправить, точнее, наоборот — исказить, — практически не шевелился, чтобы не выдать себя, лишь кончики щупальцев подергивались от нетерпения и предвкушения.       И получаса не прошло, как на полянке открылся портал и оттуда вышла его нынешняя цель. Сломанную Мечту прямо затрясло, хотелось вцепиться в закрытую шарфом шею и душить его, до потери сознания, до просьб о снисхождении. Хотя, насчёт последнего Дрим уверен не был, монохромный не выглядел как тот, кто будет умолять о пощаде. Скорее он будет тем, кто сам насадится на клинок, пока противник медлит. Гордый, неприступный… Руки так и чесались сломать его. Как хорошо, что они сегодня здесь собрались именно для этого. Ну Крест-то пришел сюда на просьбу о помощи от одного из его так называемой «семьи». Серьёзно, как можно называть кучку психопатов и убийц семьей?       Не успела невольная жертва и осмотреться, как в мгновение ока черные, такие похожие, но одновременно совсем другие щупальца спеленали его по ногам и рукам, отбрасывая меч куда подальше. Можно было сказать, что Икс совсем этого не ожидал. Размяк, потерял бдительность, медленно утопая в своем собственном горе и безумии, потеряв вторую половинку, с которой собирался связать тот жалкий клочок души, что у него ещё был. И почему медлил?! Так они хотя бы умерли вместе. Но нет, он жив, и вынужден терпеть этого надоедливого Мечтателя, что одним своим видом напоминает Найтмера, но нет, он только пародия, бюджетная версия, лишь отдаленно напоминающая «оригинал». А теперь он попал в ловушку самого ненавистного существа во всех мирах. Что может быть «чудеснее»?       Существо, монохромный просто отказывался воспринимать его как-то иначе, смерило его каким-то плотоядным взглядом, словно собираясь сожрать. Ах, как недалеко он был от истины, его и в самом деле собираются «съесть», только немного не в том смысле, о котором думает бедный альфа.       — И почему я сразу не догадался, что это ты, поганец, — безразлично шикнул мечник, прикрывая глазницы, словно собственная возможная смерть его совсем не волновала. Хотя… да, она его не волновала. С тех пор, как умер Найт, его было трудно вывести на эмоции, он, считай, сам шел под удар.       — Даже не спросишь, зачем я заманил тебя сюда? — недовольно спросил Дрим, раздражаясь от такого пренебрежения к своей персоне. А вот его-то развести на вспышки гнева стало легче простого, от былого позитива, мягкосердечности и неконфликтного характера не осталось и следа. Раздражительный, вспыльчивый и жестокий засранец — вот, кем он теперь стал.       — А зачем? Убить, избавиться от верного твоему брату разумного, угрожать или молить перейти на твою сторону, — незаинтересованно ответил монохромный, пожимая плечами, — меня не интересует ничего из того, что ты можешь предложить.       — Не волнуйся, я не буду попусту отнимать твое время, мы здесь сегодня не для чего-то из тобой перечисленного, — растянул рот в хищном оскале Шаттед, вплотную подходя к альфе, — на самом деле я просто собираюсь тебя трахнуть, — он сжал пальцами подбородок Кросса, впиваясь поцелуем в приоткрытый от удивления рот и тут же получая укус, — сука! — рявкнул он, отстраняясь и ощущая металлический привкус крови на языке, — хочешь по-плохому — будет по-плохому!       Он не отказал себе в том, чтобы отвесить монохромному сильную пощечину, от которой на скуле остались небольшие стесанные от костной ткани участки, расцветающие выступающей магией. Куда делось то светлое чувство? Во что оно превратилось? Желание обнять превратилось в желание подчинить, доставить удовольствие — причинить боль, любить — сломать, быть на равных — сделать своей игрушкой, заклеймить и запереть в доме, чтобы никто больше никогда не видел его собственность. Да, из равного альфа стал просто вещью, мнения которой априори не существует.       — Обломись, у меня в жизни на тебя не встанет, — презрительно сплюнул мечник, от жесткого удара он прикусил свой язык, так что привкус крови во рту только усилился, как будто отвратительной жижи поехавшего психа ему было мало.       — А кто говорил об этом? Ох, альфы-альфы, такие наивные, думают, что в виду их природы они всегда будут сверху. Нет уж, моя дорогая игрушка, от тебя здесь требуется только присутствие твоего тельца, — рассмеялся Шатт, крепко схватил пленника за подбородок и провел языком по ссадинам на скуле, довольно щурясь, ему-то кровь пришлась по вкусу.       — А не пойти ли тебе? — рыкнул бывший стражник, начиная вырываться из склизких пут еще сильнее, пачкая одежду и кости в этой черной жиже, видимо, Дрим еще не научился контролировать эту хрень, как это был способен делать Найтмер, или может просто не хотел, желая посмотреть на предмет помешательства так своеобразно помеченный, в прямом и видимом смысле запятнанный им.       Гордость, отвращение и ненависть распаяли в почти потухшей душе мечника пламя ярости. Как же в этот момент ему хотелось просто свернуть этому ублюдку шею и раскрошить череп в своих ладонях, но эти противные отростки предусмотрительно удерживают его от этого.       — Это я и собираюсь сделать, — усмехнулся Дрим, фамильярно сжимая ладонями бедра монохромного, притягивая его таз к себе и прижимаясь к нему пахом, давая тому почувствовать свое возбуждение, — интересно, а мой брат успел наложить на тебя лапы? Я бы с удовольствием забрал твою девственность. Но и без этого неплохо. В конце концов, теперь есть только я и ты — моя собственность, — он впился клыками в шею пленника, небрежно откинув шарф в сторону и оставил глубокий укус, обещавший остаться видимым шрамом, омега словно кусок от него оторвать пытался.       — Отцепись от меня, ублюдок! — прорычал на него мечник, — да чтоб ты! Мгх… — он бы еще поливал его оскорблениями, но еще одна противная щупальца просто бесцеремонно заткнула его рот, заставляя кривиться от отвратительного привкуса, — мм!       — Я, конечно, желаю слушать твой голосок, но в данный момент он меня раздражает и озвучивает неуместные слова, — с неким раздражением и разочарованием сказал Шаттед, но потом довольно оскалился, вслушиваясь в гневное мычание, укусы на щупальце он практически не ощущал, они его только забавили, — вот так гораздо лучше. Нет, если ты, конечно, перестанешь сопротивляться и начнешь молить меня о пощаде, я подумаю о том, чтобы освободить твой рот. Ну так. Сдашься своей судьбе и будешь умолять меня быть мягче? — с издевкой задал риторический вопрос Дрим, на который они и так оба знали ответ. Кросс никогда не опустится до подчинения, только не ему, не после того, что «мистер позитив» сделал с собственным братом, и до унижения, пусть тот хоть до отрывания конечностей дойдет, но просить его ни о чем не будет. Шатт только смеется, тем самым противным смехом, от которого хочется съездить по его самодовольной роже, — Нет? Так даже лучше. Мне гораздо больше интересно ломать тебя собственноручно, — он сжал ладонями шейные позвонки монохромного, до боли, до отвратительного треска и сети трещин на белых костях, попавшая в них слизь доставляла боль и щипала, от чего хотелось собственными пальцами разодрать костную ткань в попытках выковырять эту хрень, но Кросс только и мог, что шипеть и вымещать свою злость на щупальце во рту, впиваясь в него зубами, прокусывая едва ли не насквозь, — какой приятый звук. Сломать твои кости так легко. Нажми я чуть сильнее, и они сломаются, прекращая твои страдания, только вот нужно мне совсем не это, — ненормально усмехнулся Мечта, с издевательской нежностью поглаживая на костях трещинки, что сам же и оставил. Кровавый укус, словно яркий бутон розы, а идущие от него трещины — стебли и шипы. Прекрасно.       Бывший Позитив провел языком по измученной шее альфы, собирая капельки фиолетовой крови, что сейчас ему казались чистейшей росой с цветка, с удовлетворением отмечая, что эта отметина навечно останется на нем шрамом. Желание пометить, заклеймить было нестерпимым, хотелось рвать, царапать, кусать, словом — делать все, что оставит на непокорном скелете шрамы, и чем болезненнее это будет, тем лучше, пусть отпечатается в самой душе и служит напоминанием. Навсегда. Навечно! Кросс зашипел, мотая головой, пытаясь избавиться от противных прикосновений ненавистного скелета и выплюнуть такую же отвратительную щупальцу, но та словно стала больше, начиная пульсировать и методично двигаться, проникая дальше, в горло. От неприязни и, что уж скрывать, страха, а кто бы не боялся на его месте? Слезились глазницы, но мечник отчаянно держал себя в руках, он вытерпит, не сломается, а потом убьет эту гниду самым жестоким и кровавым способом, отрежет ему член и заставит сожрать, сломает каждую косточку в его поганом теле и скормит акулам в одной из вселенных. Только эти мысли и держали его. Месть. За себя, все немного эгоисты, без этого никак, за Найтмера… Правда, Крест предпочел бы обойтись без этой части, где он выступает призом, отдаваясь на милость победителя, но щупальца держали слишком крепко, а телепортироваться или скастовать хоть какую-то атаку не получалось.       Чувства полностью охватили его. Противный холодок скользил по костям. Под ребрами клубком скручивалась ненависть и презрение. К Дриму, этому ублюдку, что возомнил себя непонятно кем, к себе, распустившему нюни и даже не попытавшемуся отомстить раньше, утонув в своем горе, как стереотипная сопливая омежка. Но теперь ничего не сделаешь. Придется терпеть, пока этот псих наиграется с его телом или ослабит бдительность.       Мечтатель усмехнулся тем чувствам, что ощущал в своей жертве. Как мило. Ткань затрещала под его руками, быстро сдавая позиции и превращаясь в груду лоскутов, оставляя белоснежные косточки монохромного без какой-либо защиты, открытые жадному, грязному взгляду Шаттеда, но такими они оставались не долго, ведь он не упустил возможности потрогать, провести, сжать их своими холодными руками, от чего на надкостнице оставались черные разводы, мазки, трещины — такая себе своеобразная «ласка».       Так же быстро, как куртка и свитер, пали и шорты под варварскими манипуляциями Дрима. Черные пальцы пробежались по крестцу, спускаясь к копчику, стискивая, царапая, едва не ломая, просовывая кончики фаланг в крестовые отверстия, стесывая костную ткань, причиняя боль ради забавы и удовольствия своего хозяина, и пачкая, пятная, метя все теми же мазками черной жидкости, словно пытаясь покрыть этой отвратительной скверной его всего, заползти в каждую щель.       Щупальца, будто жирные, лишенные кожи змеи обвивали, скользили по рукам, заламывая их за голову, не давая сдвинуть ни на миллиметр; бедрам, подбираясь совсем близко к паху. Все это казалось альфе отвратительным, ужасным. Сравнивать порочные, грубые, лишенные такта касания Дрима с бережными, ненавязчивыми, мягкими прикосновениями Найтмера было поистине кощунством, они были ни разу не похожи, ни капли. Во рту осел привкус горечи, и связан он был вовсе не с тентаклей.       Вдоволь наигравшись с косточками Кросса, оставив синяки и отпечатки ладоней, запятнав их чистоту собой, омега приступил к своей основной цели. Он вжал мечника грудью в первое попавшееся дерево и заставил прогнуть спину, точнее, щупальцами поставил его в нужную себе позицию, обвив одной из них позвоночный столб, забираясь её кончиком под ребра и сжимая половинчатую душу, стискивая её до боли, до несдержанного вскрика, дрожи по телу, подгибающихся коленей и брызнувших из глазниц капелек слез. Упиваясь болью монохромного, своей властью над ним, своей вседозволенностью, Дрим чувствовал острое возбуждение, не шедшее ни в какое сравнение даже с течкой. Он предвкушал тот момент, когда сможет запачкать, порвать собой нутро белокостного. От одной только мысли об этом по телу проходилась приятная дрожь, а член наливался магией, готовый к действиям.       Приспустив штаны, Шаттед нетерпеливо приставил сочащуюся смазкой головку к сжатому колечку мышц, неспешно потираясь, давая жертве ощутить весь ужас и безысходность происходящего, пресекая возобновившиеся попытки вырваться, вжимая своим телом в жесткую кору. Помучив альфу этим напряженным моментом, он резко, довольно взрыкивая и безжалостно разрывая проник в горячее нутро. Упиваясь этим моментом, сжимая в тисках выгнувшееся в агонии тело, слыша истошный крик, Дрим ликовал. Это превзошло все его ожидания, непокорная магия крепко сжимала его внутри, принося непередаваемые ощущения. Последние остатки «человечности» улетучились, и он стал просто иметь безвольное, обмякшее тело, вслушиваясь в хлюпы крови и сдавленные крики.       Кроссу оставалось лишь терпеть насилие над своим телом, терпеть, пытаясь сохранить хотя бы частички разума, не сломаться, отрешиться от раздирающей боли, представляя кровавые картины расправы над насильником. Это все, что он мог. Терпеть, роняя слезы, сам того не понимая. Терпеть, стискивая зубами щупальце во рту, не замечая, как вместе с тем прикусил и язык. Терпеть, стараясь не обращать внимания на противные, вызывающие тошноту хлюпы и шлепки. Просто терпеть.

Это ведь не могло продолжаться вечно?