Сожители

И на кой чёрт, объясните, он решил, что довериться непонятной картинке на незнакомом украшении было хорошей идеей? Да, именно картинке. Потому что каракули, выцарапанные на другой стороне брошки ну язык не повернётся назвать картой. Лео лишь после часового прокручивания сверкающего украшения в руке смог разглядеть в этих царапинах что-то напоминающее оазис с какими-то... Пальмами, деревьями? Он уже устал вглядываться эту мелкую расцарапнную поверхность – веки тяжелели с каждой секундой. В тот вечер он так и уснул со злополучной брошью в виде морды шакала в руке. Как думаете, сколько адекватности по шкале от 1 до 10 нужно, чтобы наивная надежда исследовать непонятную местность на "карте" не затуманила разум? Лео поставил себе явные -100, когда в одиночку, шакал его дери, пробирался сквозь густые корневища засохших деревьев в пустыне. А ведь он и не ожидал увидеть растительность ещё где-то помимо Египтуса. Пускай даже и засохшую. Пускай и в нескольких десятках километров от Золотого города. Но что же так отчаянно побудило парня отправиться в это "увлекательное путешествие", так это уверенность в том, что брошь была неким ориентиром, подсказкой. Нет, ну не странно ли: ни с того, ни с сего подозрительного вида коршун скидывает к его ногам брошь в виде шакальей морды, которую он сейчас горел желанием разбить. — Можно было бы и поаккуратней проявить свои художественные способности... — тихое ворчание, пока он выпутывается из очередных засохших зарослей и корней в своём золотом доспехе. Нет, ну правда, это ведь не такая уж большая проблема – ну возьми ты ножичек, тонкое лезвие, прутик с раскалённым кончиком. Но, судя по всему, рисунок был выполнен когтями, небрежно оставляющими немую роспись, так и кричащую "Владыка Царства мёртвых". Каракули невольно напомнили непослушного Тобби, который часто царапал что-то острым карандашом на листе бумаги и выкрикивал фразы из просмотренных мультиков о пришельцах. Кстати говоря о Тобби и его болезни... А ведь когда Лео отлежался и вернулся домой, то родители с детьми только-только вернулись из долгой поездки. Лечение и реабилитация младшего брата прошли довольно успешно, чему парень был несказанно рад. Даже казалось, что всё шло слишком хорошо с момента победы над Шу... Что касается самой брошки, так помимо отвлекающего фактора в виде яркого рубина на месте глазного яблока, с задней стороны был изображён (выцарпан, Господи прости) небольшой оазис с возвышающимися вокруг то ли горами, то ли обросшими скалами. Также по чётырём сторонам от основного рисунка расположились символы: горные скалы, дикие скорпионы, волна песчаного моря и корни, через которые сейчас Лео так отчаянно пробирался. — Я тебя в этих корнях закопаю, Владыка недоделанный... — хриплое раздражённое мычание, пока он вытягивает застрявшее в корневищах бедро. Как он понял, это так же были четыре ориентира, по которым он, собственно, и прошёл. И то, что ему удаётся по порядку найти и пройти эти злополучные места только подтверждает тот факт, что оазис – то самое пятое место, куда он должен был, во что бы то ни стало, добраться. Вот только... А дальше что? Что его там ждёт, зачем Анубис хотел привести его туда – всё это пока лишь загадка. Загадка, которую Лео запустит шакалу в голову с ноги, если всё это путешествие окажется напрасным. Может ли быть так, что, придя туда, парень обнаружит лишь какую-нибудь записку или предмет наподобие брошки? Вполне возможно, в лучшем случае. Ведь, честно говоря, Последнему Фараону уж очень осточертел этот квест из труднодоступных зон пустыни. Оставалась лишь надежда на то, что по прибытии в оазис не придётся проходить какой-нибудь лабиринт с изощрёнными смертельными ловушками, чтобы наконец достигнуть конечной цели. Цели... Хм, и на вершине пьедестала, окружённая ловушками, будет стоять несчастная принцесса Анубис, в розовом платье и с платочком, размахивая им и моля о вызволении. Лео тихо усмехнулся своим как всегда креативным мыслям. Правда сейчас той самой несчастной принцессой, нуждающейся в помощи, чувствовал себя он сам, осталось нацепить розовое платье. А если он покрасит доспехи в розовый, так тоже сойдёт?

***

— Серьёзно? Он стоял перед гладкой поверхностью песчаного горного камня, который скалами возвышался на десятки метров ввысь. В голове так и бьётся вопрос: это всё? Неужели ради этого он столько тащился сюда, чтобы вместо ожидаемого красивого уголка с озерцем наблюдать перед собой очередную раздражающую каменную глыбу. Да, возвышается она величественно, но плевать Лео хотел на это величие, пусть хоть эта гора будет названа в честь какого-то очередного "Владыки Луны" или великого "Небесного Судьбоносца". Где оазис, мать вашу? — Какого чёр... — Лео не успевает договорить, как его взгляд цепляется за небольшие лианы, частично обвивающие поверхность горной породы. Что-то в них есть необычное. Да и в принципе, всё здесь кажется каким-то необычным: поверхность горы извивается странным образом, будто полукругом образуя каменный барьер, скрывающий что-то внутри; те же лианы, которые упоминались ранее — что они вообще делают в такой засухе и жаре почему как-будто светятся странным светло-зелёным, будто живым, цветом? И нет, Лео не дурачок, проверил всю местность, в доспехах облетая скалистые поверхности и образуя зигзаги, проверил сверху — не увидел ничего, кроме груды острых камней внизу, как раз в центре всего этого каменного "величия". Если честно, то хотелось, ох как хотелось, сложить железные закрылки и броситься вниз на эти манящие острия, помахав ручкой своему тупизму и наивности. Как бы грубо сейчас ни звучали его рассуждения, но эмоции порой сильнее здравого смысла. Настолько жгучую обиду, гнев и отчаяние он сдерживал внутри, чтобы банально не заорать на ни в чём не повинную гору. Гора, скала – какая разница? Уже на всё и всех всё равно, этот большой выступ среди пустыни напоминает лишь мутацию всего и сразу, будто специально отпугивая путников и одиночек, блуждающих вокруг. Когда надежда окончательно тлеет внутри, то Лео замечает странное движение на зеленоватой поверхности лиан. Приглядевшись, стало понятно, что это маленькие жучки, строем ползущие куда-то по вьющейся поверхности растения. Он скучающе и обречённо провожает маленькие чёрные скопления взглядом, пока не замечает, что они, добравшись до голого участка, частично скрытого лианами, исчезают посреди камня. — Правильно мне говорили, что от долгого времени на солнце крыша едет. Голос саркастично разрезает тишину песчаного моря вокруг, отбиваясь от жалящих огнём скал. Парень решает подойти поближе к месту исчезновения жучков, видимо для того, чтобы полностью убедиться в своих подозрениях о приобретённой шизофрении, но... Они будто просачиваются в какую-то щель. Какого было его удивление, когда после пары постукиваний по скалистой поверхности перед ним раздвинулись тяжёлые каменные двери. Причём без единого шума, без единого скрипа, будто стремясь максимально оградить от лишних глаз нечто, скрывающееся по ту их сторону. И когда он, наконец, шагает внутрь, проходя через туннель в горе, то видит его — прекрасный оживлённый оазис, в сердцевине которого ярким солнышком поблёскивает небольшое озеро, отражая в себе саму жизнь. Воду окружают скопления и ряды пальм, растительности и чего-то ещё, что разглядеть просто не успеешь — глаза со скоростью света цепляются за всё новые завораживающие детали. В том числе внимание притягивают мелкие птицы и животные, стайками раскидавшиеся по "Райскому уголку" и добавляющие больше жизни этому прекрасному месту. Это как глоток свежего воздуха после всех тех испытаний в засушливой пустыне. Хотя тут будет уместнее глоток кристально сияющей воды, долгожданным холодком пляшущей по языку и горлу, а затем таким же танцем спускащейся ниже. Оторваться от красоты и обернуться через плечо его заставляет неразборчивый птичий вскрик сзади — Сокол. Птица сидела на небольшом камне и будто не вписывалась в общие краски и живность оазиса. Было в ней будто что-то сродни мёртвому. Это что-то плескалось в глазах, отдаваясь красными озорными искорками и стреляя в самую душу. Боже, как знакомо... — Эй, малыш, ты как сюда забрёл? — Лео осматривает птицу с острого хвоста до торчащих перьев на макушке, — Ты тут как навоз среди роз, — на деле фраза другая, но разве это сейчас имеет какой-то смысл? — Извини, плохой день просто. Надеюсь ты не выклюешь мне глаза? Хотя, это вроде фишка воронов... Лео будто видит, как птица мысленно закатывает глаза, ловя дикое раздражение с его монолога. Глаза пернатого так и кричат: "Парень, ты — олицетворение всего идиотизма этого мира". Вдруг в голову лезут воспоминания, ударяют, словно током осознания. — А это не ты сбросил мне ту брошь? — и правда, перья тёмные, слегка отливающие изумрудным, больше переходящим в зелёный и смешивающийся с почти чёрной коричнево‌й других пёрышек. Коршун отвечает едва заметным блеском одобрения в глазах, переступая с лапки на лапку, царапая острыми когтями каменную поверхность. Парень тут же достаёт ранее упомянутую вещицу и вертит отливающим серебром перед глазами, поднимая изящную мордочку шакала к солнцу, давая поймать яркие лучики, отливающие бликами. Рубиновый глаз словно загорается, напоминая алую кровь, вытекающую из свежего пореза. Красиво... Да, красиво, но... Лео вспоминает, что сверху должен быть каменный потолок. Откуда солнце? Почему сверху оазиса видно распростёртое небо и грёбанное возвышающееся солнце? Лео отчётливо помнит, что при проверке горы в процессе полёта он обнаружил лишь вид опасных острых камней и обломков скал внизу. Всё-таки привет, шизофрения? Вопрос отпал на подкорку сознания, теряясь в полочках других второстепенных вопросов, когда коршун, будто взбеленившись, вспорхнул в воздух и когтями вырвал из руки Лео брошь, уноссясь на небольшой высоте вдоль берега озера. Брюнет рванулся за ним, пребывая в диком шоке и возмущении. Сначала эту брошь "любезно" подарил, а теперь решил снова отобрать? Ну уж нет, пёрышки он точно потеряет, но просто так не отделается. У Лео будто вместе с брошкой вырвали частичку души, серебристое украшение стало чем-то значимым для него. Не до конца понятно, чем, но точно стало. Чёрта с два он отдаст эту вещицу просто так. — Эй, что за дела?! Нормально же вроде общались! Коршун петляет, будто издевается, осыпая взглядом прищуренных глазёнок. И взгляд этот настолько знаком ему, настолько привычен и близок, что перехватывает дыхание (и не только из-за бега, хах). Но почему-то сознание упрямо не хочет понимать, что именно несёт этот взгляд за собой, какие воспоминания и с кем связаны. Птица залетает в глубокую пещерку, сверкнув напоследок тем же красным огоньком в глазах и следом, таким же ярко-красным сверкнул и рубин брошки. Лео стремглав ворвался за ним в пещеру, шумя золотым доспехом, который он конечно не снимал в целях безопасности. Вот и попался, пернатый. Лео замирает посреди пещеры, через небольшие трещины которой внутрь проникают лучи солнца, словно мечом прорезающие каменистую поверхность. Пещерка больше похожа на мало освещённый купол изнутри, в некоторых местах прорастает зелень и те же лианы на стенах, что встречали его при входе. Где же этот коршун? Надрать бы зад пернатому, но... Тот взгляд, упрямо засевший в голове. До боли знакомый, пробирающий до костей и сжигающий душу, чей же он? — И давно ты подался в путешественники? Голос, слегка насмешливый, сталью прозрезает томящую тишину, прерываемую лишь частыми вскриками птиц и журчанием воды снаружи. Он его. Полностью и бесповоротно. Этот взгляд принадлежит только одному существу во всех возможных мирах. Лео слегка неверяще застывает, когда после пары мгновений оборачивается и видит перед собой Анубиса. Целого, невредимого и с излюбленной ухмылкой на лице. Псина сутулая... Голову прошибает осознание того, что он волновался. Лео волновался за этого... Слов не подобрать. Голос отдаётся эхом, слегка с хрипотцой: – С тех пор, как мне с неба свалилось это подобие «карты». С толикой вымученного смешка под конец, с некой неряшливостью и даже... облегчением? Взгляд падает на серебряное украшение, зажатое теперь уже в когтистой руке и выглядящее словно маленькая горошинка в лапищах монстра. Но сейчас и язык не повернётся назвать этого, будем честными, нахального засранца, монстром. Если раньше Лео мог легко оскорблять и принижать своего врага в лице Анубиса, то теперь подобные мысли отзывались в груди чем-то неприятным и отторгающим. Даже будто чем-то ноющим. Анубис хмыкнул, явно оценив непоколебимую язвительность парня в любом их разговоре. Это то, по чему он, честно признаться, скучал. Нет, конечно не по самому мальцу. Но это его особенное отношение и неприязнь всегда забавляли – никто из воинов Египтуса или других оппонентов не обращался так к нему. С постоянными шутками, упрёками и подколками, которые только подогревали битву и распыляли пыл обоих. Лео умел задеть, умел запомниться с первой же встречи, оставить в голове всплывающие воспоминания: раздражающие, веселящие и порой даже нелепые. Это был отличающийся от всех человек, имеющий своё особенное, индивидуальное осознание, это был человек с другого мира, это был человек с Земли. От собственных мыслей отвлёк звук движущихся металлических пластин, иногда скрежещущих и отбрасывающих золотистые блики в полумраке пещеры. Он поднял взгляд пылающих глаз, видя, как золотые доспехи медленно, но верно складываются в единые пластины, ускользая в доспех, открывая всё больше участков обычной одежды. На мгновение Анубис позволил проскочить намёку на удивление на своём лице, но быстро вернул свою излюбленную кривую ухмылку. Мальчишка без раздумий избавился от доспеха, находясь всего в паре метров от своего, по сути, злейшего врага. Скрывал его так, как обычно скрывает по пришествии в безопасное место или при встрече с друзьями из Египтуса после тяжёлого боя, когда можно выдохнуть. Он чувствовал себя в безопасности, уюте или просто слишком осмелел? Очевидно последнее, Анубис не сомневался. Но Лео считал иначе. Он даже не задумывался о потенциальной опасности в такой близости и тесном для манёвра пространстве с врагом. Доспехи будто сами уползли в браслет, автоматически отреагировав на щемящее в груди беспокойство и чувство некого комфорта. Всё при встрече с ним ощущалось не так, как раньше, не было того липкого и холодного отвращения, чернотой скатывающегося по внутренним стенкам черепной коробки и пропитывающей до костей. Было почему-то тепло… По-своему уютно и спокойно. Странно, не правда ли? Лео мимолётно поймал себя на мысли, что, возможно, слишком забылся и поддался воле чувств, так неосторожно избавившись от доспехов, которые были чуть ли не единственной гарантией его безопасности в этом песчаном мире. Особенно рядом с бывшим врагом. Особенно рядом с Анубисом. Но начинающийся поток мыслей прервал звук неторопливых шагов, эхом отдающихся от стен пещеры. Лео поднял глаза, видя приближающегося с ухмылкой Анубиса и сверкающим алым огоньком глаз в тусклом свете солнечных редких лучей. Он инстинктивно, как бы на автомате попятился назад, уже через пару шагов с глухим стуком ударяясь о каменную стену лопатками. Взгляд метнулся за плечо и обратно, к стоящему в непосредственной близости Тёмному воину. Глаза остановились на уровне крепких мышц груди и проложили дорожку выше, скользя по шее к подбородку и, наконец, к этим кроваво-красным глазам. И снова… Снова взгляд прямо в душу, прорывающий остатки всякого сознания, взгляд, припечатывающий к полу и заставляющий одновремнно забыться в нём и захотеть окраситься кровью, наполняющей их. А может эти глаза имеют такой цвет, потому что видели слишком много крови своих врагов? На голову обрушилось холодное осознание и воспоминание о том, кем же всё-таки оставался Анубис, кем он всегда был и кого из себя представлял. Убийца, жестокий и безжалостный, каким Лео совсем не хотел его представлять. По крайней мере не сейчас. Разум отчаянно кричал о том, что нужно защититься, как-то отреагировать, но Лео не слушал – доспехи не активировал. Анубис шагнул ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между ними сильнее и, кажется, заметив проблеск сомнения в голубых глазах напротив. Но и было в них что-то ещё… Доверие? Готовность рискнуть, а так же крупица отчаяния. Ухмылка на его лице стала шире, взгляд – острее. Лео так и застыл на месте, когда воин неторопливо поднял свою руку, сверкнув острыми когтями, и мозг, наученный горьким прошлым, уже приготовился к атаке. Но не тело, не сердце, не душа… Он невольно вздрогнул, когда тяжёлая ладонь опустилась на его макушку, начиная в небрежном жесте трепать его волосы. Когти были опасно близки к тому, чтобы легко с их помощью рассечь ему голову, вырвать клок волос или даже исполосовать лицо… Но рука лишь сильнее взъерошила смольные, мягкие на ощупь волосы, будто даже с некой нежностью. – Засранец. Лео не выдержал накопившихся эмоций, действуя, не подумав. Он бросился вперёд, обвивая крепкий торс напротив руками и прижимаясь к нему, что есть мочи. В голове всё перемешалось, мысли путались, перекликаясь с беспокойством и обидой. Обидой за то, что ушёл, за то, что оставил… Он действует иррационально, но так, как просит сердце. – Гнусный шакал… Слова ярко окрашены обидой и намёком на злобу. Но всё же больше доминирует второе, так как Лео даже будучи на эмоциях, не собирался тут плакаться как последняя девчонка. Но… Он сейчас буквально висит на нём как та же девчонка, прижимаясь и боясь отпустить. Он быстро отстранился, снова стукаясь о стену и смущённо взглянув в глаза Анубиса. Тот стоял, немного удивлённо склонив голову набок, но быстро возвращая свой обычный уверенный вид и издавая тихий смешок. Лео потерял всю нить происходящего, когда шакал рывком притянул его ближе, заставляя удариться о свою грудь щекой и расходясь сверху очередным гортанным смешком. Одной рукой он приобнял парня за плечи, насмешливо глядя сверху вниз, не снимая с лица той же раздражающей ухмылки. На шее словно почувствовалось острие, один из когтей медленно прошёлся по точке пульса и выше, проводя по линии подбородка и, наконец, слегка приподнимая голову, заставляя юные глаза смотреть в другие напротив, такие отличающиеся и имеющие опыт лицезрения битв тысячелетней давности. В груди запылал пожар, а щёки грозились вот-вот окраситься румянцем. Острый коготь вновь опускается к шее, ведёт к горлу, надавливая предупреждающе. – Не боишься, парень? – голос насмешливый, но без намёка на угрозу или гнев, – Даже обниматься полез… Забавно. Лео сместил брови к переносице, хмурясь и окончательно потеряв страх перед наглым владельцем этого хрипловатого и грубого голоса. Он отпихнул его от себя, толкнув в грудь и тут же тыкнул в эту область пальцем. – Что это было вообще? – голос немного надтреснутый, сквозивший непринятием и немного той же обидой. Анубис вскидывает бровь, – Ты спас меня, просто… Буквально вытащил из лап смерти, – как иронично, Владыка Загробного Царства даровал ему второй шанс на жизнь, – А потом скрылся без объяснений, без следа. В ответ послышался очередной смешок. – А его высочество хотел получить весточку от своего спасителя? – на мгновение задумчивое выражение, лукавый взгляд – Ах да, это мы уже прошли… – он подкинул в воздухе ту самую брошь, которую держал до сих пор той рукой, которой ранее приобнимал Лео за плечи. Парень тут же выхватил украшение из некрепкой хватки и ревностно сунул в передний карман толстовки. И снова в ответ этот ехидный взгляд. Боже, он когда-нибудь выражает другие эмоции в обычной обстановке? – Что, нравится? – насмешливый голос пробирает до костей. Лео уже думает ехидно ответь, как он всегда это делает в своей излюбленной манере. Но почему-то сейчас этого совсем не хотелось... Не хотелось язвить. И он, будто бы с чувством лёгкого смирения и недовольства, буркнул: – ...Нравится.

***

Он не знал, что будет дальше, как будут развиваться их отношения друзей/врагов/партнёров, ведь по сути не имел понятия, кем они являются друг другу. Всё между ними происходило так медленно и не спеша, всё как-то по-другому, нежели на Земле и у людей. Ну конечно, тут ты с самим Анубисом дело имеешь... Тёмный Воин знал, что такое любовь и чувства, но чтобы испытывать их или признать? Никогда. Свои эмоции и ощущения он смело описывал как привязанность, а Лео нарёк повсеместно засранцем и глупым мальчишкой. А ведь Лео обожал, когда этот голос в некоторые моменты звал его по имени, когда когтистая рука вновь ложилась на мягкие волосы и трепала их, когда в алых глазах был намёк на привязанность. Но конечно всё это с долей скептицизма, к чему Лео привык. Он просто решил ждать. Ждать чего? Наверное того момента, пока Анубис наконец не примет эти неизведанные для него чувства. Ну или хотя бы наберётся смелости признать, что он способен быть добрым, понимающим, любящим.