animal

Они знают, что сейчас для всех трудное время. Города разрастаются, деревья вырубаются, земля покрывается асфальтом; людям тесно и они продвигаются дальше, туда, где ещё осталось место. Многие стаи вынуждены покидать свои территории и искать новые дома, они постоянно слышат о новых конфликтах, новых убийствах за земли, за еду. Их стая занимает небольшую, но хорошую территорию. С трех сторон они окружены лесами, а с юга отрезаны от мира неширокой, но глубокой, извилистой, непригодной для судоходства, отдыха и рыбалки рекой. До городов далеко, это не совсем удобно, но безопасно. Сейчас они в порядке. Намджун знает, что по их границам постоянно бродят чужие стаи и волки-одиночки, но никто ещё не решился нарушить их; для людей эти территории пока не представляют ценности и интереса, окружающие леса не тронутые и полны дичи; их стая маленькая, в ней много молодняка, но они вместе, они много трудятся ради спокойствия и безопасности, они все знают, что значит ставить общее благо выше собственных сиюминутных интересов – они любят друг друга и хотят выжить, и это главное. Этого достаточно, чтобы поддерживать порядок, иерархию, достаточно для Намджуна, чтобы оставаться таким лидером, который нужен этой стае. Он остается альфой, на которого можно рассчитывать, до тех пор, пока у него есть стая, на которую может рассчитывать он. Они все – сложный, упрямый, построенный из множества индивидуальных деталей, но идеально отлаженный механизм. А потом появляется Юнги. Черт его знает, откуда он взялся. Он пересек их границы с севера, они нашли его грязного, запуганного, загнанного кем-то, истощенного в лесу и забрали в лофт. Тот, кто так долго гнал его, видимо, не рискнул зайти на территорию стаи, а для Юнги это было единственным шансом спастись. Это было одним из тех редких решений, которые не утверждал Намджун. Всё, о чем он думал всегда, в первую очередь, была их безопасность, и он был готов на многое ради этого – даже оставить больного пришлого волка умирать в одиночестве, потому что они не знают, кто он, и, что важнее, они не знают, кто за ним охотится. Но у него есть сердце, Намджун не жестокий, Намджун просто любит свою семью и переживает о ней, поэтому он рад, что у них есть младшие с их большими сердцами, грустными глазами и всем состраданием этого мира, которые в конце концов не позволяют ему взять этот грех на себя. Лиса, Чонгук и Чимин заявляют, что не могут бросить волка вот так, не задают вопросов и не просят разрешения, забирают Юнги и потом долго выхаживают его. Намджун рычит неодобрительно, просто чтобы мелочь не зазнавалась, но не вмешивается. Ему не нравится эта идея, он ходит взвинченный, постоянно напряженный от присутствия чужого в доме, но Дженни, Хосок и Сокджин рядом чувствуют себя так же, настороженные и злые, и Намджун немного успокаивается, когда знает, что они тоже следят за тем, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Юнги приходит в себя через неделю. Переломы на его ноге еще не срослись, раны на ладонях не затянулись, поэтому он не может самостоятельно есть, он заживает долго, не встает с постели и не разговаривает, но много слушает. Намджун заходит к нему один раз, но скоро уходит, когда понимает, что разговора пока не выйдет, а больше ему там делать нечего. Ещё две недели проходят как на иголках. Юнги всё ещё слабый, приходит в себя медленно, отчего Намджун напрягается сильнее: кто его так загнал и придет ли он за ним сюда? Дженни и Хосок теперь практически не появляются в доме и всё время проводят в лесу, проверяя границы, но пока тихо. Мелкие ходят на цыпочках, чувствуя общее напряжение, стараются не попадаться старшим на глаза и как можно быстрее выходить Юнги. Всё, что делает Намджун – это бесполезно ждёт, когда сможет поговорить с пришлым, и почти закипает от бездействия и неизвестности. Спустя месяц его терпение заканчивается, и он приходит к Юнги во второй раз. Тот выглядит лучше, но даже сейчас всё еще не оправился до конца. Когда Намджун входит, он оглядывает его недобрым, цепким взглядом и почти незаметно, но всё равно очевидно, вскидывает поцарапанный подбородок вверх. Намджун не ожидал подобного, не привык, чтобы перед ним задирались, он хмурится, когда подходит к постели и опускается на приставленное рядом кресло, двигается быстро, резко, наклоняется к пришлому близко, смотрит строго прямо в глаза, показывая, кто он такой. Но Юнги смотрит в ответ точно так же. – Откуда ты и кто за тобой гнался? – сразу начинает Намджун. – Он придет за тобой? Придет за тобой сюда? Юнги, видимо, не нравится вспоминать, как его загнали почти до смерти, до состояния, когда он вынужден был принять помощь, его глаза сужаются, правый уголок губ дергается вверх, он почти скалится и молчит. Эта наглость, это неподчинение быстро заставляют кровь Намджуна закипеть. Он обнажает зубы, рычит, ждёт, что волк перед ним опустит голову, признает альфу в нём, и Юнги вздрагивает, порывается отодвинуться дальше, но запрещает себе и упрямо продолжает смотреть. – Послушай. Только потому что несколько щенят были достаточно добры к тебе, чтобы спасти твою задницу, не означает, что мы будем рисковать ради тебя. Если есть хоть какой-то шанс, что у нас возникнут проблемы, я быстро вышвырну тебя и мне плевать, что с тобой будет. Юнги смотрит на него подозрительно, размышляет над его словами несколько мгновений и решает ответить: – Стащил кое-что у группы придурков, – его голос оказывается хриплым от того, что он молчал несколько недель, низким и тихим, но в нём то же неповиновение, почти насмешка, что и во взгляде. – Они не знают меня, их мало и сюда не сунутся. – Что украл? – требует Намджун. – Немного еды. Ничего ценного, что они захотят вернуть. Намджун наконец отодвигается и облокачивается на спинку кресла. Но они продолжают смотреть друг на друга. Намджун чувствует вызов – и не вполне может в это поверить. Этот небольшой волк-одиночка, без стаи и дома, вынужденный воровать еду и скитаться от места к месту, больной и раненый, наведший беспорядок в его стае имеет наглость не подчиняться, не признавать его. Намджун встречал волков сильнее, чем Юнги, которые не позволяли себе выдерживать его взгляд и опускали головы, а этот оборвыш не сводит с него подозрительно прищуренных глаз и показывает зубы. Ещё несколько минут они сверлят друг друга взглядами в гробовой тишине, а потом Намджун встаёт. – Для тебя будет лучше, если всё так и окажется. Поправишься и исчезнешь отсюда, – говорит он и выходит из комнаты. С этих пор напряжение повисает между ними словно грозовая туча, грозящая в любой момент пролиться ливнем. Спустя три дня после их разговора Юнги впервые выходит из комнаты и спускается на кухню к ужину. Совместные ужины – маленькая традиция их стаи. Они завтракают в разное время, потому что кто-то вроде Намджуна и Дженни просыпается в пять утра, а кто-то вроде Чонгука и Джису продирает глаза к полудню; днём они разбегаются кто куда, занятые работой, учебой, тренировками и прогулками, но к семи часам они все собираются дома, чтобы побыть вместе и съесть всё, что Сокджин приготовит для них. Теперь к ним присоединяется Юнги. Он появляется тихо, так, что ни один из восьми волков не замечает его сразу, потому что быть невидимкой – это первое, чему он научился, чтобы выжить. Потом он ухмыляется, когда видит, насколько это не понравилось Намджуну. Они молча принимают его присутствие, и он занимает место между Чимином и Лисой, которые торопливо и неловко окружают его вниманием, докладывают риса и подкладывают ему больше мяса, когда Сокджин не видит. Всё время он молчит. Чувствует, как три пары глаз сверлят его подозрительными взглядами, но сосредотачивается на присутствии Чимина и Лисы рядом, гуле голосов и звоне посуды над столом, запахе еды и успокаивается. * Теперь он чаще выходит из комнаты и всегда спускается на ужин. Почти всё время он проводит с младшими, иногда остаётся один, чтобы побродить вокруг, но никогда не уходит далеко от дома, из старших общается только с Сокджином и Джису, но редко. Хосок не подходит к нему, но не сводит взгляда. Дженни только один раз заговорила с ним, чтобы сообщить, что он ей не нравится нахрен, и присоединилась к Хосоку в постоянном молчаливом наблюдении. Намджун бесится от одного его вида – от самого факта существования Юнги. Он его не понимает, а всё, чего он не понимает и не контролирует – это угроза. Это молчаливое противостояние между ними так заметно, что начинает волновать остальных, но высказаться решает только Дженни, как и всегда. Когда, как обычно, они единственные, кто просыпается слишком рано, встречаются на кухне, где Намджун готовит кофе на двоих, который они выпьют перед тем, как пробежаться вдвоем по границам, она говорит: – Ему пора бы сваливать. Намджун согласен с ней. – Я знаю. Но за ним нет хвоста, он ещё не здоров, и мелкие разноются, если мы попытаемся выгнать его. – Сердобольные сучки, – ворчит Дженни. – Он просто… он вмешивается, ты понимаешь? Она не знает, как объяснить. Намджун тоже не знает, но понимает её, потому что ощущает, как сдвинулось равновесие в их маленькой незаметной жизни; Юнги не беспокоит их и за ним никто не пришел, но Намджун всё равно чувствует исходящую от него угрозу. Угрозу в том, какой он своенравный, своевольный, непокорный, как огрызается и не даётся, протяни руку – откусит, и не известно, чего от него ждать. Намджун ждет подчинения, а Юнги нарушает тысячи маленьких правил их стаи. Опаздывает к ужину, выходит из дома по ночам без предупреждения и в одиночестве, и когда Намджун злится, смотрит на него тяжелым взглядом, скалится – Юнги скалится в ответ. Он не просто не признает Намджуна альфой, он делает это публично, он задирает свою голову и смотрит в ответ так вызывающе и неуважительно, что все вокруг них застывают в недоумении, растерянности, потому что они никогда не видели, чтобы кто-то вел себя так рядом с их альфой, но вот он – этот тощий коротышка без капли страха и чувства самосохранения стоит перед Намджуном так, будто может быть равным ему. И Намджун, по каким-то причинам, спускает ему это с рук. Чем больше он требует, тем больше Юнги бесится. Он дерзит, игнорирует просьбы Чонгука и Лисы слушаться Намджуна, игнорирует почти напуганного этой ситуацией Чимина; он знает, что нарушает порядок, иерархию этой стаи, ощущает, как изменилось общее настроение – как всё вокруг насторожилось, затихло, будто перед последней самой сильной бурей, как аккуратно все ходят вокруг него и Намджуна, ожидая в любой момент, когда рванёт. Юнги знает, что это не его дом, знает, кто он такой и что с Намджуном ему не тягаться, он знает, что правильным будет подчиниться и быть благодарным, но он не может. Его поганый нрав привел к тому, что он стал одиночкой, вынужденным выживать, но он ничему не учится. Он не глупый, он знает, кто он такой. Он знает, какое место в иерархии занимают волки вроде него, но чем слабее он себя ощущал, тем наглее он был, чем сильнее на него давили, тем отчаянее он сопротивлялся. А Намджун давил, требовал, и Юнги давил в ответ, не подчинялся и делал всё, чтобы довести его, и в один из дней, когда Намджун особенно сильно выходит из себя, хватает его за горло и пытается придавить его, заставить опуститься ниже, смотреть на себя снизу, пока Чимину почти со слезами не удается его успокоить, Юнги теряет последние крупицы такта и уходит ночью в леса. Но уходит дальше, чем когда-либо до этого, подходит к самым границам. И слышит, как рядом, в нескольких десятках метров от границ собираются другие волки, видит, как раз в темноте среди черных силуэтов деревьев сверкают огни красных голодных глаз. Такие же одиночки, как и он, но их собирается много – они чувствуют, что Юнги не из этой стаи, но он на их территории, чужак на занятой территории – если он там, могут ли зайти и они. Намджун приходит в ярость. Он гонит стаю к границам, Дженни и Хосок в бешенстве – они вырываются вперед, первыми выходят за пределы своих территорий и несутся в темноту, туда, где не свои земли и чужие волки. Сокджин и Джису секундой позже скрываются в ночном лесу вслед за ними. Намджун отправляет младших забрать Юнги, уйти в дом и не высовываться до тех пор, пока они не вернутся, и когда он остаётся один, слышит взволнованное поскуливание уходящих младших позади себя, злое рычание и лязг зубов там, впереди, он пригибается на передних лапах, набирает в грудь холодный ночной воздух и воет, долго, громко, протяжно, чтобы все, кто его услышит, знали, чья это территория. И затем сам бросается вперед. * Всё заканчивается быстро. Волки уходят, не желая связываться, но оставшуюся ночь они не спят. Намджун отправляет их обходить границы по двое, в одиночестве уходит один Сокджин, и когда они разбегаются, в лофте остаются только он и Юнги. Намджун никогда не был настолько зол. Он не понимает, по каким причинам терпел Юнги до сих пор, и всё-таки он многое мог ему позволить, но подвергнуть опасности его стаю – это та выходка, за которую Юнги придется ответить. В доме темно и тихо, свет горит только в одном окне – на кухне, где Намджун и находит Юнги. – Ты перешёл черту. Юнги поднимает голову. Он ждёт, когда Намджун сорвется, зарычит, сомкнет руки на его шее снова, но тот стоит в десяти шагах от него, не двигается и смотрит так, как ещё никогда не смотрел. Из его голоса, взгляда пропало предостережение, он больше не предупреждает. Юнги смотрит в ответ осторожно, напрягается всем телом и молчит. Намджун делает шаг вперед, и Юнги вдруг делает шаг назад. Разница между ними ещё никогда не была настолько очевидна. Юнги небольшой волк, но всегда казался внушительнее из-за своего упрямства и наглости, роста ему добавлял высоко вздернутый подбородок; то, с каким почти безрассудством он бросался на тех, кто был сильнее, вводило в заблуждение и заставляло думать, что в нём есть что-то опасное, скрытая сила, с которой лучше не связываться. Но теперь он стоит перед Намджуном, доведенным до предела, и как никогда ощущает, что на самом деле ему нечего противопоставить. Намджун надвигается на него медленно, молчит, его лицо не выражает ничего. Юнги впервые не понимает, о чём он думает и чего от него ожидать, только тяжелое дыхание и напряженные руки выдают, что Намджун это бомба замедленного действия сейчас. Юнги понимает, что всё это время отступал назад, когда его спина ударяется о стену, и больше ему двигаться некуда, когда Намджун вдруг оказывается рядом, близко, нависает над ним, и Юнги смотрит на него снизу вверх, как никогда маленький, загнанный в угол и беспомощный. Чувство беспомощности – то, что всегда выключало разум Юнги. Поэтому он весь подбирается, снова вскидывает свой подбородок, зло сверкает глазами и в последней бесполезной попытке сопротивляться выплевывает: – Пошёл ты. Намджун утробно рычит, хватает его за волосы, тянет грубо, Юнги вдруг пинается, рычит в ответ, размахивает руками, пытается оцарапать, но Намджун хватает его за запястья, держит крепко, и он близок к тому, чтобы сделать что-то действительно ужасное, когда замечает. Юнги в его руках бешеный, шипит, пытается вырваться, но следует за грубой рукой в своих волосах, едва заметно запрокидывает голову и обнажает шею. Намджун бы не заметил, если бы не следил за ним внимательно, если бы неделями не изучал его, поэтому он замечает этот маленький, отчаянно скрываемый жест абсолютного подчинения. Он замирает, только продолжает держать крепко и прижиматься близко, и смотрит долго, изучающе. Юнги под ним замирает тоже, смотрит в ответ так же испытующе, не отводит взгляд, но наклоняет немного голову, продолжает обнажать шею, почти не замечая того, что делает, на что напрашивается. Впервые за несколько недель с тех пор, как в их доме появился чужой волк, Намджун позволяет себе успокоиться. – Это всё, что тебе было нужно да? – хрипло спрашивает он. – Просто чтобы тебя приручили? Заставили? Взгляд Юнги становится злее. Он готовится снова броситься вперед, зарычать, укусить, но Намджун обхватывает его за талию, тянет за волосы, заставляет запрокинуть голову и лицом прижимается к его шее. Кожа теплая под его губами, пахнет потом, костром и тщательно прикрытым страхом – тот запах, который он чувствует на протяжении уже многих недель. На вкус солено и восхитительно. Юнги пинает его, скулит, царапает его плечи, цепляется за его рубашку и тянет ближе к себе. Он изворачивается, кусает Намджуна за подбородок, смотрит диким зверем, дышит тяжело, готовый защищаться и подчиниться, сам не знает, что ему нужно, поэтому одной рукой тянет к себе, другой отталкивает, подставляет шею, просится, а взгляд всё равно колючий, почти обиженный. Он сводит Намджуна с ума. Намджун не знает, что с ним делать – прогнать это недоразумение и держать крепче, оставить здесь, при себе, наказать, заставить подчиниться, уступить, указать место, пометить, позволить всё что угодно. Мысли в голове скачут, в ушах шумит, он чувствует всё: запах костра, влажность и теплоту чужого рта, злость, страх, помешательство, теплоту и дрожь тела под ним, он чувствует привязанность, нежность, гнев и боль, ему хочется попросить, приказать – что угодно, потому что он вдруг чувствует, это чувство такое простое, ясное и правильное – он чувствует, что волк перед ним – его ответственность, его головная боль. Его стая. Волк перед ним – его. Он хватает Юнги под бедра, держит крепко, бескомпромиссно, не дает вырваться, тычется носом ему в шею, рычит, пуская дрожь вниз по спине Юнги, цепляющегося за него, вжимающего свои острые побитые коленки ему в бока. Намджун принюхивается, вылизывает его шею, большими горячими руками сжимает его бедра, Юнги задыхается, бьется головой о стену позади, а потом Намджун делает то, что хотел сделать давно, почему терпел всё это время его выходки, почему позволил остаться в своем доме – он тянет футболку Юнги вниз, обнажает его плечо, ведет носом по коже, находит правильное место и кусает так, чтобы Юнги почувствовал всё то же, что чувствует Намджун – кому он принадлежит. Юнги дергается, стонет и больше не отталкивает. Тянет Намджуна ближе, когда тот зализывает рану, вплетает пальцы в его волосы и дергает больно, горячо выдыхает, дрожит, когда чувствует поцелуй за ухом, и успокаивается. * Намджун кожей ощущает всё неодобрение, которое молчаливо высказывает Хосок. Ничего не говорит, смотрит осуждающе, щурится и качает головой. Дженни, как и всегда, вполне легко делится своими мыслями: – Намджун, ты, блять, головой поехал. Но младшие в восторге. Намджун не знает, почему они с первого дня так прикипели к Юнги, может быть, они знают и чувствуют немного больше него. Теперь, когда Юнги в их стае, они почти не отлипают от него, постоянно вытаскивают его в леса, много тренируются с ним и просят научить всем этим штучкам, как быть незаметным. Юнги, к удивлению, набирается терпения и учит. Он становится спокойнее, не нарушает правил, ведет себя уважительнее – со всеми, кроме Намджуна. С ним он собачится каждый раз как в последний, уже просто по привычке, ради удовольствия, что бесит Намджуна, но вполне развлекает всех остальных. В один из дней, когда всё выходит из-под контроля настолько, что Юнги не выдерживает и швыряет в Намджуна горсть вареного риса посреди их общего ужина, даже Дженни с Хосоком признают, что, возможно, Юнги им нравится. Юнги неглупый и всё понимает, знает, кто он такой, и знает своё место, он упирается, грубит, но, когда Намджун смотрит на него тяжелым, долгим взглядом, воздух вокруг них разогревается, дышится труднее, а метка на его шее горит, он знает, кому он принадлежит. И когда Намджун держит его близко, крепко, Юнги кусает его губы, прежде чем позволить поцеловать, он знает, кто принадлежит ему.