Точные вещи

Валерий теряется в толпе незнакомых лиц. Вокруг ведутся сдержанные разговоры, споры, и что-то в этой обстановке даёт ему понять, что он, похоже, что-то перепутал: даже не то, что он не видит здесь никого из своих знакомых или старых университетских приятелей, просто атмосфера царит какая-то слишком уж… не похожая на то, что он видел на научных конференциях прежде. В замешательстве он отходит к буфету и долго терзается смутными сомнениями, прежде чем слышит обрывок разговора, в котором двое солидного вида мужчин обсуждали возможность экономической реформы. И не верит, что на конференции, посвященной вопросам неорганической химии, хоть кто-то стал бы разговаривать о подобных вещах. Не только из-за того, что вряд ли интересовались подобным, но и потому, что в силу этих обстоятельств был велик риск сказать что-то не то. Просто «рассуждать» на тему политики в Советской России не принято. Но люди здесь, без сомнения, знают, о чём можно говорить, не понижая голоса и не шушукаясь где-то за углом, а о чём — нет. Почему и как произошло, что Легасов оказался, похоже, вовсе не там, куда рассчитывал попасть, он не понимает. Облокотившись на буфетный столик, он тоскливо смотрит на толпящихся прямо у выхода людей, отрезающих путь к спасению, и пытается принять вид как можно более непринуждённый, чтобы ни у кого вокруг не возникло к нему какого-нибудь неловкого вопроса — опозориться таким образом хочется меньше всего. А когда все занимают свои места — кто на стульях, кто неподалеку от него, у тех же буфетных столиков, сбежать кажется совсем невозможным: какой-то мужчина подходит к трибуне, сдержанно приветствуя всех. Невежливо уходить теперь, так что Валерию ничего не остаётся, кроме как подслеповато вглядываться в выступающего. Через несколько мгновений он поражённо замирает: он знает этого человека. Борис Щербина, один из заместителей самого Горбачёва и когда-то — объект его странной, тайной, но весьма глубокой и настолько же неправильной приязни, хотя и видел Щербину Легасов лишь на экране да разок у себя, в Курчатовском. Очень давно. Так и выходит, что Валерий, вместо того, чтобы думать, как бы поскорее покинуть столь скучное для него мероприятие, принимается рассматривать Щербину, пока тот говорит. В политике, конечно, он не смыслит ничего, буквально не понимает ни слова, кроме, пожалуй, самой темы — компартия, что же ещё. Валерий слушает его ласкающий слух бас и чувствует, как начинают гореть щёки. Сказать, что с возрастом Борис Щербина растерял былую привлекательность, значило бы соврать. При такой должности и возрасте он выглядел весьма впечатляюще. Сильным, мужественным, в этом своём идеально сидящем двубортном пиджаке. Чего уж там, если один только голос заставлял замирать трепетно, вслушиваться в каждое слово, пусть даже и были используемые термины для него слишком непонятными и интереса вызывающими ровно ноль. Пугающе легко пришло на ум представление, как бы звучал этот голос в более интимной обстановке — рычащий, низкий, пускающий по коже волну дрожи. Валерий чувствует себя так, словно его швырнули резко во времена его молодости, когда всё ещё бушевали гормоны, когда в Курчатовском его девушки-коллеги обсуждали, кто из прибывшей к ним Кремлевской делегации им наиболее симпатичен, когда сам почему-то об этом задумался и неосознанно выбрал именно Бориса Щербину, да так и остался за нём зациклен на какое-то время. А теперь он сам уже совсем немолод, вот только сквозь призму лет смотрит на Щербину теми же глазами. Он всё слушает и смотрит, слушает и смотрит, и время превращается в патоку, и каждое слово — как стук метронома со скоростью в сорок ударов в минуту. Легасов сглатывает вязкую слюну, когда понимает, что взгляд буквально примёрз к человеку за трибуной, а затем нервно вздрагивает, когда понимает, что и на него тот тоже смотрит, минуя остальных людей. Отсюда не разобрать, выражение лица не меняется ни на мгновение, — ни раздражения, ни насмешки, ни, в конце концов, вопроса, хотя у самого Валерия на физиономии, наверное, целая радуга эмоций отплясывает. Разорвать зрительный контакт нет сил, так что это продолжается несколько долгих мгновений, пока сам чиновник не отводит глаза в сторону, снова оббегая взглядом своих коллег. По окончанию выступления Валерий аплодирует совершенно искренне, хотя, должно быть, единственный из присутствующих даже толком не знает, о чём была столь проницательная — для него самого, конечно, — речь. Он уже собирается спешно уходить, когда вдруг замечает, что Щербина спустился с помоста и направляется прямо к нему. Валерий замирает, как напуганный зверёк, и просто ждёт, сам не понимая, чего: то ли какой-то выволочки, то ли того, что Щербина просто пройдёт мимо. Или того, что он действительно идёт именно к нему? Легасов смотрит на протянутую ладонь несколько долгих мгновений, прежде чем вспоминает, что хорошо бы её пожать. Борис Щербина выглядит самодовольным и совершенно удовлетворённым. Сейчас, с близкого рассмотрения, он кажется Валерию ещё более привлекательным, и, когда тот спрашивает, как он оценивает его речь, некоторое время молчит, блуждая взглядом по его лицу. Когда чиновник приподнимает одну бровь в неясной эмоции, Валерий спохватывается и начинает бормотать: — Да… Я полагаю, что вещи, о которых вы говорили, очень… очень… точны. Он лишь надеется, что его собеседник не станет уточнять, ведь едва ли он смог запомнить хоть что-то, а выдумать на ходу вряд ли получится. Но Щербина лишь хмыкает, уголок его губ дёргается в кривоватой улыбке. — Не знал, что химики могут быть настолько заинтересованы политикой, чтобы посещать подобные мероприятия. Эта фраза почти выбивает из Валерия дух. Он теряется, пытаясь спрятаться за стёклами своих очков, а из груди вырывается нервный, неловкий кашель. — Да, я Вас знаю, Легасов. Я бывал в Курчатовском. Ваша речь там тоже была весьма… точна. — Ох. Вот как. — Валерий действительно удивлен, что такой человек, как Щербина, помнит даже его фамилию. Это… лестно? Он лишь надеется, что тот спишет заливший щёки стыдливый румянец на духоту в помещении. — Завтра в соседнем здании будет проходить какая-то научная конференция, как раз по Вашей теме, кажется, — словно бы между делом сообщает Щербина. — Вы перепутали даты и место? Я, конечно, не сомневаюсь, что и среди учёных мужей можно найти ярых поклонников политики, но… — Да. Перепутал, — выдавливает Легасов постыдную правду, не давая собеседнику договорить: врать ему отчего-то совсем не хочется. Затем осторожно поднимает на него глаза, но, к вящему удовольствию, натыкается лишь на озорные огоньки во взгляде и добрую насмешку, так не сочетающиеся с общим суровым образом. — В таком случае, если Вы останетесь здесь ещё ненадолго, я смогу подвести Вас до дома. Вдруг Вы и его перепутаете с чьим-нибудь другим. Валерий не находит в себе сил отказаться и выдерживает ещё около часа скучных лекций, потому что совсем и не хочет их в себе отыскать.