Pretending to be a hero

В счастье и трус становится отважным, но только тот герой, кто даже в поражении носит свою голову гордо…

Шандор Петёфи

Обезглавленное тело самого странного и опасного из существ, когда-либо встречавшихся Стиву Роджерсу, с обожжённой нерабочей рукой, на которой неровными слоями застыл переплавленный металл и совершенно точно не было ни одного камня бесконечности, лежало на земле, обозначая их окончательное сокрушительное поражение. Огромная мрачная фигура Тора, ссутулившегося, но оттого казавшегося ещё внушительнее, двигалась куда-то в направлении солнца, и в абсолютной тишине Стиву удавалось подметить, как ещё что-то вокруг него перемещалось, а не застыло на месте не в силах оторваться от единственной мысли — «это конец». В жизни Стива Роджерса не было поражений, никогда. Даже когда каждый вздох, каждое движение щуплого тщедушного тела давалось с ощутимым напряжением, когда он был избит и не способен ответить с той же силой, он не чувствовал себя побеждённым. Капитан Америка выигрывал во всех битвах, даже если те казались совершенно безнадёжными. Вдохновляющие речи, которые ему не раз доводилось читать перед людьми, что нуждались в этом больше него, никогда не содержали в себе и толику неискренности — он не верил, действительно не верил, что может проиграть. Сейчас эта вера человека, чья жизнь была полна крови, потерь, одиночества и потрясений, походила на безрассудство мальчишки, который скрыт под крылом опекающих родителей и потому убеждён, что что-то плохое может произойти с кем угодно в мире, но только не с ним. Когда лёгкое прикосновение к плечу выдрало его из оцепенения, он огляделся и обнаружил, что ветхая лачуга опустела и рядом уже не было никого, кроме Наташи, на лице которой застыло пустое, ни о чём не говорящее выражение, как будто она наконец-то устала сочинять на нём приятные эмоции, только чтобы убедить Стива, что всё не так печально, как он себе навоображал, что ему есть, где найти поддержку и понимание. Что ж, Стив тоже… тоже устал. — Уходим? — зачем-то спросил он, уже не заботясь о твёрдости голоса. — Возвращаемся, — раздался такой же глухой ответ. Он совсем не был уверен, что у него есть право возвращаться теперь. Возвращаться куда бы то ни было. Интересно получается, как один из самых удивительных и восхищающих опытов в жизни может опостылеть через каких-то несколько часов. Бескрайние громады космоса, глубина и блеск, цвета, которых он никогда не видел на Земле, — всё, от чего только недавно захватывало дыхание, теперь было слегка раздражающей фоновой картинкой и своей бесконечностью напоминало только о мириадах тех, кого они подвели. И он видел, читал на разбитых лицах команды, каждый из которой пытался затеряться, спрятаться посреди пустоты, те же самые мысли. Всех спасти невозможно, это правда, которую он усвоил ещё в далёком сорок третьем. Тем не менее, как оказалось, возможно не спасти никого, потратить всю жизнь, стараясь вытащить из беды одного за другим, чтобы в итоге потерять половину, а вторую обречь на скорбь, которая — он знал это несомненно — не утихнет, как ни старайся её заглушить. Осознание, невозможно ясное для того состояния, в котором находился его ум, билось в голове, не оставляя возможности отвернуться и закрыть глаза, — всё, что он сделал в этой жизни, в этой новой жизни, ставшей его вынужденным вторым шансом, было зря. Он проиграл. Значит, вот эти мысли обуревали Тони, когда он дрейфовал в космосе на грани смерти от истощения и обезвоживания? Да, он решительно не знал, есть ли у него право возвратиться домой. Возможно, никто из них не знал этого. Был ли у этих космических путешественников и бродяг дом? Знали ли они, куда им возвращаться, куда теперь податься, что делать… Куда бежать? Стив так не думал: преодолев прыжок, они неспеша плыли по чернеющей пустоте. Он встал со своего места и побрёл в заднюю часть корабля. Ничего не хотелось, говорить — особенно. Но едва уловимый шёпот присевшей рядом Наташи всё-таки заставил обратить на себя внимание. — Даже не думай, — произнесла она, не глядя на него и едва шевеля губами, так твёрдо, будто ожидая, что он непременно должен понять. Что же, придётся разочаровать. В последнее время это происходит всё чаще, и опасаться уже всё равно было нечего. — О чём не думать? — Впадать в отчаянье. Стив хмыкнул, не потрудившись добавить в ответ что-либо ещё. Она сама была в отчаянье — он видел это по беспокойно поджимавшимся губам и едва заметному влажному блеску в глазах. Сейчас не было смысла сохранять боевой настрой: их бой закончен, это был последний шанс, точнее, даже его не было. Они все в похожем положении — не перед кем держать лицо, никого не обманешь, да и можно подумать кому-то сейчас есть до этого дело. Наташа вздохнула и повернулась к нему. — Тебе нельзя этого делать, Стив. Знаю, нечестно говорить тебе такое сейчас, когда каждый верит, что всё потеряно, но если ты не найдёшь в себе сил сохранять надежду, то всё будет потеряно наверняка. Стиву подумалось, что всё и так потеряно, но от одной мысли произнести это вслух по телу прошёл неприятный холодок. Чувство было странное: Наташа никогда ничего от него не требовала. Она всегда была рядом, отдавала поддержку, какую-то домашнюю теплоту, которой — он был уверен — сама никогда не знала. А сейчас… он просто не мог понять. Наверное, это отразилось на его лице, потому что Наташа многозначительно качала головой. — Ты ведь даже не понимаешь, как сильно влияешь на всех вокруг, да? Кто-то должен тебя просветить, Стив, действительно сильно. Ты так упорно стараешься игнорировать это и не принимать близко к сердцу, что тебе даже удаётся. Все, конечно, стараются не показывать ничего, чтобы не выглядеть нелепо, но хочешь ты того или нет, не только в Америке — на огромной части Земли дети росли на рассказах о твоих подвигах. Зацепило даже меня, и ты можешь представить себе, как это было странно для того времени. Ты классический герой, Стив, как Геркулес, только настоящий, герой комиксов и фильмов, герой каждого ребёнка, пожертвовавший собой ради спасения мира, а потом чудесным образом возвратившийся к жизни, когда снова оказался нужен. И это застревает в подсознании очень глубоко, так уж работает хорошая пропаганда. И если бы дело было только в ней, всё бы стало куда проще. Мне очень часто доводилось слышать о героях, слушать речи вождей и просто тех, кто старался кого-то в чём-то убедить. Я в жизни не видела, чтобы кто-то настолько же убедительно произносил книжные истины, веря каждому своему слову. Мы не верим в это, Стив, давно уже не верим, и, если бы это говорил кто-либо другой, его бы подняли на смех. А за тобой идут, и с тобой побеждают. Но из тебя никудышный лжец, если ты попытаешься говорить о том, во что не веришь, всем станет только хуже. Поэтому я говорю тебе, не смей впадать в отчаянье. Ты нужен нам, сейчас как никогда прежде. Наташа смотрела серьёзно и пронзительно, а Стив не мог найти в себе сил поверить ей: нынешняя проблема выходила далеко за пределы военной пропаганды семидесятилетней давности, она буквально выходила за пределы галактики. Он не чувствовал себя Капитаном Америка, если быть честным, он бросил примерять к себе это имя ещё два года назад. Но здесь и сейчас было другое: он действительно обессилел. — Стив. — Да? — Сосредоточься. — Я сосредоточен, — он попытался выдавить из себя хоть толику убедительности. — Я знаю, с чем нам и всему миру предстоит столкнуться теперь, я понимаю… — Нет, не понимаешь, — выдала она резко, впервые на его памяти теряя самообладание. Стив замолчал и выжидающе посмотрел на неё. — Тор на грани депрессии и уверенно подбирается к ней всё ближе. Он потерял всех, кто был ему дорог и со всей своей силой не смог сделать решительно ничего. На Земле его ждут асы, лишившиеся дома, и он не чувствует в себе сил, чтобы после всего случившегося посмотреть им в глаза и принять управление на себя, но ему придётся, и это его раздавит, неизбежно раздавит. Она перевела дыхание и продолжила тише и ровнее. — Брюс потерялся в себе на годы, последнее, что он помнит, это то, как я сбросила его с обрыва, а потом всё покатилось к чёрту, те, кому он привык доверять, перегрызлись и похерили всё, что сумели построить. Та сверхсильная дама, о которой Фьюри никогда не рассказывал, привыкла считать себя непобедимой, но это оказалось совсем неважно, потому что она пропустила главную битву своей жизни, возможно, единственную, что когда-либо имела значение. Двое чудаков из космоса — явные одиночки, недавно обретшие семью и потерявшие всю разом. Чёрт возьми, всё очень плохо, Стив, и это я ещё не начинала про Тони. Стив дёрнулся при упоминании имени и тут же попытался взять себя в руки. Но Наташа, конечно, заметила. — Поговори с ним. — Он болен и не хочет меня видеть, ты знаешь, я не могу… — Нет, ты можешь, — произнесла она, чеканя слова. — Ты должен избавиться от чувства вины, и что бы тебе сейчас ни казалось, оно появилось не сегодня, сегодня тебе просто стало не за что хвататься. Оно ведёт тебя уже очень-очень давно. Оно привело тебя в Сибирь и породило новое чувство вины, которое снова не даёт тебе расправить плечи, контролирует все твои действия. Если ты не разорвёшь эту цепь, ты не сможешь собрать никого, и я не смогу. Все разбредутся по углам, настолько раздавленные своим горем, что забудут обо всех остальных. Я знаю, что это такое, когда посреди катастрофы остаёшься совсем один. И я не допущу, чтобы это произошло с кем-либо из нас. Никто не исправит это, кроме нас, и никто не защитит выживших, кроме нас. Поэтому я снова говорю тебе, не смей впадать в отчаянье. Стив заглянул ей в глаза и, вложив во взгляд всю осознанность, на которую сейчас был способен, кивнул. Она ещё раз всмотрелась в него, потрепала по плечу и ушла, оставляя наедине с новыми мыслями. Порой Наташа очень сильно напоминала ему мать. Эта удивительная способность окружавших его женщин в трудные моменты проявлять мужество и стойкость за всех на свете разом одновременно успокаивала и восхищала. Наташа давала ему чувство защищённости, и он мог только надеяться, что делает то же самое для неё… для всех. Чем ближе они подбирались к Земле, тем больше обречённая отрешённость сменялась холодным скользким волнением, чувства в Стиве смешались, перебивая друг друга. С одной стороны сознания не отпускало иррациональное ощущение, что после их очередного поражения планету настигла катастрофа ещё большего масштаба, а единственный, кто мог защитить Землю, лежал без сознания и сил ещё что-либо предпринимать. Но если Стив хоть что-нибудь понимал в этом мире, то Тони Старк бы встал, невзирая на истощение, помутнённое седативными сознание, мольбы любимой женщины остаться. Встал бы, облачился в броню и полетел спасать всех, кого возможно и невозможно. Перед глазами стояли разрушенные улицы, усеянные трупами, и в самом центре лежала броня Железного Человека, покорёженная, неподвижная и одинокая. Стив схватился за голову, чтобы прогнать этот жуткий образ. Ему нужно было поговорить с Тони. Ещё очень давно было нужно. Но вышло так, как вышло, и когда наконец представилась возможность он мог только слушать, потому что пришла очередь Тони говорить. А теперь, хоть один раз он должен был попробовать сделать всё правильно, быть откровенным, насколько это возможно. Может быть, Тони нуждается в этом не меньше него самого, может быть, ещё не всё потеряно. А даже если и так, Наташа права: никто не должен остаться в одиночестве, Стив этого не позволит. Больше не позволит. Земля была всё ближе. Из космоса она выглядела завораживающе. Даже после всего, что ему довелось повидать, она всё ещё была необычайно красива, одинока и по-детски беззащитна. Теперь, увидев её вот так: огромную, целиком, не снизу, а сверху, издалека, вживую, в такой отчаянный момент, Стив Роджерс впервые понял, что вот это, это всё его — его жизнь, его судьба, его ответственность, масштабы которой он стал полностью осознавать только сейчас. Оглядываясь на густое звёздное пространство, он думал, что и это была его ответственность ещё совсем недавно, просто узнать об этом выпало слишком поздно. А Тони, кажется, обо всём знал. И пытался объяснить, не особенно стараясь, будто бы зная, что не будет услышанным, или решив, что это слишком важно, чтобы доверять кому-то ещё, или… О чём бы он ни думал, мысли продолжали возвращаться к Тони. Стив выдохнул, вновь занимая своё место и готовясь столкнуться с тем, чего очень боялся, и обещая себе не сбегать. Никогда не сбегать. Когда корабль мягко коснулся поверхности земли, каждому стало ясно, что милосердная отсрочка закончена: придётся возвращаться в мир, решать свои и чужие проблемы, а не топить их в болоте молчаливой рефлексии, плывя по космосу, где сами время и реальность кажутся чем-то иллюзорным, и Стив решился нарушить тишину: — Всё, что случилось за последние недели, стало ударом, от которого тяжело оправиться. Но как бы ни было болезненно признавать это, это всё ещё наша ответственность, и мы должны обсудить, что мы сделали и что можно делать дальше, можно ли что-то исправить и как нужно справляться с последствиями не только на Земле, но во всём мире. — Самонадеянность этого заявления была до того абсурдной, что казалась органично вписавшейся в мире, который в последнее время несколько пересмотрел понятие здравого смысла. Стив со всех сил делал вид, что так и надо. — Я прошу вас всех. Если это возможно, задержитесь на базе хотя бы на пару дней. Это будет на пользу всем. Уловив едва заметный кивок Тора, даже не взглянувшего на него, он посмотрел на Денверс. В отличие от остальных, её взгляд, казалось, не говорил об отчаянии и бессилии, он был упрямым, пронзительным и, как всегда, будто бы вызывающим на драку каждого, кто его перехватит. Стив не был Наташей, ему вообще не слишком хорошо удавалось читать по лицам как по книгам (он бы скорее сравнил их с ветхими скрижалями далёкой цивилизации на древнем мёртвом языке), но ему самому было слишком хорошо известно, сколько хрупкости и страхов может прятаться за такой подчёркнутой демонстрацией силы духа. Дэнверс тоже кивнула, резко, по-военному собранно, и Стив повернулся к еноту Ракете и дочери Таноса. — Чего уставился? Думаешь, кого-то сегодня дома ждут к ужину? Некуда уже спешить, расчехляемся, можем хоть весь остаток жизни думать о величайшем проёбе в истории проёбов, неважно где это делать, — выплюнул Ракета, повышая голос. — Значит, решено, — заключил Стив и краем глаза уловил кривую блёклую ухмылку Наташи и глухой выдох Роуди, отдающий неясным облегчением. Пора была идти. Земля ждала своих Героев.

***

Здесь никогда не наступала ночь. Отчего-то она это знала. Плотный оранжевый свет — единственное, что было доступно взгляду, куда его ни направь. Она не чувствовала времени и едва ли могла сказать, сколько находится здесь. Это был покой. Впервые за всё то время, что она помнила себя, она знала, что не должна куда-то бежать, кому-то противостоять, с чем-то бороться, что-то кому-то отдавать — эти категории остались далеко за гранью, за которую она не сможет ступить уже никогда. Она понимала это. Это был не покой — это было опустошение. Это было смирение. Арка, выросшая посреди ничего, привлекала к себе знакомой архитектурой. Она пошла к ней вперёд по воде, в которой нельзя было утонуть, опустилась в тени, обхватив руками колени, вгляделась в даль и стала ждать. Она не знала, сколько прошло времени, когда высокий девичий голос позади неё позвал: — Гамора.