Лето, я люблю тебя

Лето, я люблю тебя. Весёлое, быстрое, искристое - как лимонадные пузырьки, от которых чешется нос - и такое же сладкое. С привкусом жвачки, переспевшей малины и клубничного мороженого в бумажном стаканчике, покрытом блестящими капельками, которые холодят пальцы. Целый день валяешься на траве, смакуя затянувшееся безделье; засыпаешь посреди поля под убаюкивающий шелест листвы и приходишь домой на закате с красным обгоревшим носом и клевером в спутанных волосах. Не смущает даже одиночество. И уже почти не возникает желания закрыться в своей комнате до самой ночи, выстроив вокруг себя стену из книг и разноцветных фантазий, раскрашивающих привычно серую реальность, поблекшую за последние три года. Вадик дома: сидит за столом в своём извечном ареале обитания - на кухне. Склонился низко над тетрадями - и конечно не задачки решает, а стихи пишет; вот и гитара рядом стоит, всё понятно. Всего-то три года в университете, а уже надутый как индюк, важный, взрослый. Но я-то знаю какой он на самом деле, брата не обманешь. Из открытого окна доносятся крики детей: вечером жизнь кипит особенно бурно, ведь родители вот-вот позовут домой, а так хочется продлить беззаботность очередного летнего дня, не смывать с пальцев подольше разноцветные следы мела. Кто знает, доживёт ли рисунок на асфальте до утра или его быстрее смоет дождём? Приближаюсь неслышно, обходя по стенке и раскрываю перед Вадиком зажатую ладонь, в которой замер, устав искать выход из своей темницы, большой зелёный жук. - Глеб! - крик такой, как будто я ему пригоршню муравьёв за шиворот закинул. Бьёт по моей раскрытой ладони, жук подлетает, я зажмуриваюсь... И слышу удаляющееся жужжание, которое тут же тонет в криках детворы с площадки. - Ты насекомых, что ли, боишься? - ухмыляюсь своему открытию как можно шире. - Такой здоровый дядька, а боишься маленьких жучков? Вадику крайне не понравилось такое определение себя, поэтому он, улучив момент, впился внезапным укусом в мою голую руку пониже рукава футболки. Зубы были белые, ровные и хоть выглядели вполне безобидно, на проверку оказались необычно острыми. Захотелось вскрикнуть, но вместо этого я молча вцепился пальцами в отросшие кудряшки брата и оттолкнул того от себя, не рассчитав силы. Вадик, хоть и сидел, чуть не перевернул стол, с которого на пол полетели тетради, миска (к счастью, пластмассовая) и веером разлетелись салфетки. - Идиот, больно же, - ворчу вместо извинения, прижав пальцы к месту укуса - ещё и обслюнявил, отлично. - Ноешь как маленький, уже и пошутить нельзя. Такое происходило часто: невинные подколки каждый из нас воспринимал по-своему. Пока Вадик собирает рассыпанные по полу конфеты, я беру в руки его тетрадь и пролистываю без особого интереса, впрочем, обнаружив там вдруг кое-что интересное: между страниц оказалась вложена фотография какой-то девчонки. Светлые вьющиеся волосы; какие-то по-особенному печальные глаза в обрамлении пушистых, но почти прозрачных ресниц; скромная улыбка - я и не догадывался, что у моего брата хороший вкус. - Это твоя девушка? - спрашиваю с любопытством, хитро прищурившись, уже кое-что замыслив. - Ага, - получаю в ответ не без гордости откуда-то из-под стола. - Ну как, нравится? - Угу... На меня похожа. Не без удовольствия слежу за тем, как Вадик подскакивает, чуть ли не ударяясь головой о столешницу; у него смешно вытягивается лицо, на котором на миг проскальзывает выражение крайнего смятения. Шокировать людей иногда очень приятно: на миг ты ломаешь реальность, выдавая такое, что от тебя точно не ожидают услышать. И в это очень легко заиграться. - У меня где-то даже фотка похожая есть. Ну посмотри, она даже улыбается как я! И глаза такие же! Ты поэтому с ней спишь? Вадик то ли злится, то ли негодует - но быстро возвращает себе прежнюю уверенность, мотнув головой и гордо откинув со лба взлохмаченную мной чёлку. Как старший брат, он не привык проигрывать - а я, как младший, не мог себе позволить потерпеть поражение. - Специально выбирал. Кастинг устраивал. Она, конечно, не такая начитанная как ты да и с чувством юмора попроще... - О, так там не только во внешности дело!.. А поёт она так же красиво, как я? - Конечно. И самооценка как у тебя, до небес. - А оладьи из кабачков так же вкусно готовит? - Ага... - А ей нравится "Pink Floyd"? - Обожает. - А целуется так же хорошо, как я? С удовольствием наблюдаю, как Вадик раскрывает рот, пытается что-то произнести, кривит губы в явных душевных терзаниях. Красиво. - Откуда мне знать? - фыркает брат нервно, и эта эмоциональность его выдаёт. - Мы же с тобой не... Глеб, это тупая тема. - Ну уж нет, ты же должен быть уверен, что не ошибся! А то вдруг поймёшь, что я лучше и уйдёшь ко мне. - Глеб! - кажется, меня он боится даже больше, чем жука: стоит возле стенки, всё плотнее прижимаясь к ней спиной - а во мне, напротив, просыпается странный инстинкт сродни охотничьему: хочется окончательно загнать в угол, зажать, добить. - Что? - Тебе ж пятнадцать. И вот сейчас я почему-то теряюсь. Он не сказал ничего о том, что мы оба парни или что братьям о таком даже думать нельзя: в его тоне не было издёвки - скорее, сожаление, которое меня и напугало. Но не остановило. - И что? Так и будешь жить до моих восемнадцати в неведении? - Дурак. Идиот. Придурок мелкий. Слова срываются с его губ так же просто, как горячее дыхание, которое вдруг касается моей кожи. Вадик наклоняется слишком быстро, почти порывисто, зажмуривает глаза, но замирает совсем рядом и улыбается, видимо, планируя обыграть всё как шутку. Это для него всё - шутка, а для меня - первый поцелуй. И вот я сам уже подаюсь навстречу, стараясь языком стереть его дурацкую улыбку, чувствуя, как напряжены его мышцы в попытке закрыться от самого себя гримасой. Внутри нарастает паника, потому что я просто не знаю что делать дальше, и мне кажется, что я жестоко просчитался в своей смелости, но именно тогда пальцы Вадика касаются моей щеки, ведут вниз по шее, скользят по плечу, в то время как язык сплетается с моим - и это совершенно ни на что не похоже. Я думал, что поцелуи - это мокро, противно и скользко, но это оказалось приятно, тепло и волнующе: хотелось прижаться ближе, сделать что-то в ответ, и тогда я наклонил голову чуть набок... Или мы сделали это одновременно? Я уже давно и неосознанно прикрыл глаза, а пальцами схватился за расстёгнутый ворот рубашки брата. Мы и здесь не желали уступать друг другу: выталкивали чужой язык изо рта; нападали, стараясь перехватить инициативу поцелуя; прикусывали губы всё сильнее, будто соревнуясь в том, кто сдастся раньше. Такое соревнование могло продолжаться целую маленькую вечность - если бы я не потянул в какой-то момент злосчастную рубашку на себя, и с тихим треском оторвал одну из пуговиц от тонкой застиранной ткани. И это прозвучало как гром среди ясного неба. Вадик отпрыгнул от меня, но вновь натолкнулся спиной на стену. Его губы были искусанные, красные и блестящие от нашей слюны. Красиво. - Ну как, я же лучше неё? - у меня, конечно, хватило ума продолжить "игру", хотя мы оба уже тогда понимали, что попали по-полной. Я чувствовал, что от острых зубов Вадика у меня припухла нижняя губа. - Не знаю, - он кашлянул, возвращая чуть охрипшему голосу прежний тембр, а затем посмотрел на меня таким взглядом, как только демон может смотреть на свою жертву. - Я ещё не всё проверил. Например, как ты пришиваешь оторванные пуговицы. Остановившееся было сердце забилось вновь. Я рассмеялся, но глаза мои не смеялись: я отвечал ему тем же демоническим взглядом. Посмотрим, кто кого. Лето. Я люблю тебя.