Пятое забвение

Manosque, France.

      Прекрасная музыка заставляет нескольких людей, что сидят в одиночестве по дальним столикам, вслушиваться всё внимательнее и покачивать головой в такт. Некоторые даже закрыли глаза: наслаждаются мгновением, отдаваясь ему полностью. Длинные ловкие пальцы то и дело вдохновлённо бегут по чёрно-белым клавишам, заставляя молоточки ударяться о струны и издавать приятные слуху звуки. Элайджа самозабвенно кусает губу, вскидывает плечи и разливает музыку рекой, наслаждаясь, кажется, более всех.       В ресторане появляются новые посетители, запустившие с собой порыв лёгкого осеннего ветра, и пианист, решивший этот вечер посвятить искреннему удовольствию от игры на любимом инструменте, наконец, отнимает руки от клавиш: мелодия затихает. В бокал, стоявший на пианино, кто-то бросает на удивление крупную купюру. Элайджа оборачивается на прошедшего мимо незнакомца, намереваясь разглядеть столь щедрого спонсора. Он, конечно, не ожидал увидеть ничего интересного в нём: наверняка это лишь очередной богач, решивший поужинать не в самом высококлассном заведении в этот вечер, но что-то переменилось в одно мгновение, когда взгляды их встретились.       Кое-что буквально заставляет замереть в лёгком недоумении: появляется такое чувство, словно бы влюблённый фанат встретил здесь неожиданно любимого, возможно, очень известного пианиста, композитора, нет, будто бы даже кто-то совершенно близкий пронзает его сейчас удивлённым взглядом, совершенно не верящим в происходящее. Кто-то близкий — и одновременно с тем невозможно далёкий. Позабытый?..       Элайджа щурится слегка, пытаясь припомнить, заглянуть в чертоги глубокой памяти, ответить себе на тихий вопрос, заданный осторожно в мыслях: а не встречал ли он ранее этого человека, не общались ли они?.. Не были ли близки какое-то время ранее? Откуда вообще это ощущение? Разве должно оно быть у тысячелетнего вампира, не забывшего ни одного человека из своего прошлого?..       А ведь этот незнакомец — и не человек вовсе: биение его сердца не пробуждает голод в отличие от того, как заставляют просыпаться аппетит пульсирующие звуки в других телах и даже дыхание любого из находящихся здесь. Но опасности этот кровопийца, кажется, не представляет. Совершенно спокоен, тих, даже прямой взгляд его не выглядит угрожающим, скорее, напротив: мягким. Тёплым? И кто же это?..       Элайджа силится вспомнить, он по-настоящему старается напрячь каждую извилину в надежде понять правду, но не может. А этот мужчина в кожаном коротком пальто всё смотрит, вскидывая светлые брови. На всякий случай Элайджа медленно кивает ему как в знак приветствия, получает то же в ответ — и со вздохом отворачивается, принимаясь за новую мелодию в надежде отвлечься. Но мысли его неспокойны: они ведь точно знакомы. Более того: они сыграли важные роли в жизнях друг друга. Он это чувствует наверняка всем своим сердцем. Но почему он не помнит его?       Клаус слабо улыбается: в глазах его застыли слёзы, но он смаргивает их — и, проигнорировав милейшую официантку, предложившую лучший столик, прямиком выходит из ресторана, стиснув челюсти так крепко, как только мог. Кажется, в них что-то хрустнуло от нечеловеческой силы, но боли не ощущается — за такой срок своей жизни, привыкший умирать сотни раз и возрождаться, ломать себе кости и ощущать оружие в сердце, прекращаешь бояться такой мелочной физической боли. Но вот в груди заболело иначе. В последний раз было так тяжело, когда они распрощались. Когда Никлаус простился со своей семьёй, зная, что, возможно, никогда больше не встретит никого из них. Но он не думал тогда, что может быть ещё больнее.       Даже когда Марсель позвонил и сообщил о том, что Элайджа попросил его стереть воспоминания, Клаус был уверен: больнее уже не станет. Как же он ошибался! Но не мог ведь он знать, что они встретятся вот так случайно в одной точке целого необъятного мира.       Сжав пальцами в кулак ткань на груди между распахнутыми краями своего пальто, Клаус тяжело вздыхает. Это ведь просто невыносимо. Его не помнит дорогой брат, который прожил рядом тысячу лет, который «всегда и навечно», который не раз готов был отдать свою жизнь за Ника и его дочь, который всегда хотел лучшего для всей своей семьи, но забывал напрочь про самого себя. Это ведь Элайджа Майклсон, старший брат, не видевший никакого другого смысла в своей жизни, кроме всего сосредоточенного на их семье. «Always and forever».       Они предали эту клятву ради защиты Хоуп, они предали её со слезами на глазах, будучи готовыми проститься друг с другом навсегда ради спасения, возможно, самого важного для них существа на планете. Но Элайджа ушёл дальше: он освободил себя от этой клятвы ради того, чтобы не появиться более рядом со своей семьёй. Ради их же спасения — опять. Возможно, он этого не понимал, когда просил Марселя об одолжении, но эти старания не прошли даром и для него же самого. Несколько лет назад Клаус бы ни за что не простил брата. Но сейчас он понимает: для Элайджи это было лучшим решением, не только для семьи. Он ведь улыбался там так воодушевлённо, играя на пианино для посетителей, люди наслаждаются им, дарят вдохновение и смысл проживать следующий день, оставаясь свободным. Элайджа, кажется, по-настоящему сейчас счастлив. Он даже сумел усмирить монстра в себе, а теперь же просто живёт дальше.       Сможет ли поступить так и Клаус?       Он вдруг слышит быстрые шаги и оборачивается на вход в ресторан, ощущая, как сердце вновь сжимается от боли: взгляд Элайджи сосредоточен прямо на Клаусе, между ними остаётся только стеклянная дверь, позволяющая видеть каждое движение. И Ник сглатывает, невольно отступая на полшага и выпрямляясь, словно готовясь к нападению, которого, конечно, не последует. Мягкий рывок — и дверь распахивается, выпуская «монстра» наружу.       — Мы ведь знакомы? — без прелюдий задаёт вопрос Элайджа, вставая всего в нескольких шагах. Ветер распахивает полы его пиджака, и Клаус несколько нервно облизывает губы, мысленно усмехаясь собственной глупости: вампирам не страшен холод, а всё равно хочется накинуть петли на эти широкие пуговицы. Чёртов Марселлус, видимо, слишком плохо постарался, когда заставлял Элайджу забыть. Не надрать ли ему словесно задницу при очередном звонке?       Элайджа так же благороден на вид, серьёзен и раздражающе спокоен, этого не отнять было всему миру за сотни лет, никакие насмешки и указания на эту лживую маску не помогли, не лишили, конечно, и беспамятные годы без семьи. Он неизменен, и что-то в этом есть. Это всё ещё его брат. Совершенно такой же, что и раньше. Только лишившийся чего-то важного, что соединяло их всю совместную жизнь.       — Не думаю, — отвечает Клаус, сопровождая мягкий тон лёгкой улыбкой. — Просто вы напомнили мне одного знакомого, но я ошибся. Это не вы.       Элайджа хмурится, но молчит. Неужели всё-таки обманулся и он?.. Кого же напоминает этот человек? Почему он настолько не даёт покоя? Что утратили они? Почему ощущается невидимая нить, соединяющая их взгляды, сердца и души прямо в эту секунду? Её не порвать, и это ведь слишком очевидно. Но Никлаус безжалостно кивает на прощание — и разворачивается, намереваясь уйти.       — Может, мы не просто так напомнили кого-то друг другу? — тихо, зная, что чуткий слух уловит каждый звук этого шелеста, спрашивает Элайджа, хмурясь в светлый затылок.       Клаус замирает. Его пальцы вздрагивают, и он сжимает их в кулаки. Конечно, не просто так. Всё было бы слишком просто, окажись Элайджа простым «никем». Знал бы он только, как всхлипывает по нему Хейли, когда звонит рассказать о том, как подрастает Хоуп. Как тоскует она, всё ещё храня любовь в своём сердце к благородному монстру. Знал бы Элайджа, как горько без него их сестре, Ребекке. Знал бы он и то, как взрывается сердце сейчас у Клауса.       Но он не даст знать об этом.       «Всегда и навечно, брат, — думается ему. — Ради тебя, ради этой клятвы».       Он оборачивается, прохладно бросая:       — Это просто ошибка, уверяю. Советую вернуться, ваши поклонники наверняка заскучали по прекрасной музыке, — уголки его губ вскидываются вверх, и Клаус быстро разворачивается и уходит прочь, не позволяя себе более оглянуться.       Элайджа долго ещё стоит на месте, тяжело дыша и провожая его взглядом, но после он тихо возвращается на своё место. Весёлая до этого музыка теперь сменяется чем-то тоскливым и беспокойным.       Марсель забыл тогда в своём перечислении о чём-то важном, ему стоило сказать:       «Того, о ком заботился всю жизнь, кого любишь и по сей день более всего на свете, кто измучивал, убивал раз за разом, оставлял в гробу и притягивал к себе магнитом вновь и вновь, того, кто держит цепкой хваткой разум и сердце, того, кого просто невозможно стереть из памяти даже всеми внушениями самых сильных... забудь».       Под конец мелодии Элайджа прикрывает глаза, ощущая, как сквозь ресницы проступает влага. Как семью — он забыл. Но как самую важную часть своей жизни...       «Марсель, мне нужна твоя помощь, — тихо произносит он ночью в телефонную трубку. — Сегодня я встретил кого-то... он очень высокий, красивый, у него светлые волосы... и очень удивлённый взгляд. Марсель, я его знаю. Я знаю его, да? И я не должен его помнить. Помоги мне забыть. Опять».       Марсель, прослушав сообщение на автоответчике, глубоко вздыхает. Кажется, настоящую любовь не вырвать из сердца даже вампирским внушением. Она будет возвращаться случайно постоянно. Иначе как объяснить уже пятый звонок за всё это время?

Always and forever, brother. Always and forever.