Никто не должен умирать в одиночестве

— Так значит, ведьма мертва? — Именно. Злая западная ведьма мертва. Да наступит же мир в стране Оз наконец! Больше, чем окружающих ликующих людей, Глинда ненавидела себя. За притворство, за ложь, за то, что ей приходится скрывать тот факт, что Эльфаба была для неё больше, чем институтской подругой. Намного, намного больше. И это была лишь одна из всех причин, из-за которых Глинда ненавидела себя сейчас всей душой, желая самой улететь куда-нибудь подальше в степи и выть. Долго, жалобно выть, вымаливая у неба, у судьбы, у Всевышнего, чтобы он вернул Эльфабу. Но даже если она будет делать это до скончания своего века, этого, увы, не случится. Её Эльфи, её соседка, подруга, любимая, покинула этот мир навсегда. А она, Глинда, великая волшебница Оз, позволила ей умереть. Позволила погибнуть невинной душе (и плевать, что о её невинности знала лишь она одна). Что хуже всего, Эльфаба умирала в одиночестве. Знание того, что рядом с ней никого не было в столь ужасный для неё час, ранило Глинду сильнее всего. Она должна была быть там, быть рядом, может быть даже попытаться отговорить ещё и ещё, и ещё… Пока Эльфаба бы не выкинула из головы эту безумную, глупую затею. Но она этого не сделала. Даже не попыталась ведь, на самом деле. Та попытка — жалкая пародия. Могла ведь схватить за руки, околдовать, да в конце концов сказать, что без неё, Эльфабы Тропп, без её упёртого характера, ужасного нрава и зелёной кожи ей нет смысла дальше жить. Это было бы первой за долгие годы службе Гудвину правдой. Она не сказала, и теперь молча страдала, наблюдая за тем, как радостные жители страны Оз, собравшиеся в целую толпу, ликуют, обливают друг друга из ведер водой и абсолютно счастливы, как дети на Рождество. И больше всего их души греет то, что ведьма умирала одна, как настоящая злодейка, которой и положено умирать в гордом одиночестве, полном страданий. Глинде лишь остаётся натянуто улыбаться в надежде, что она не сломается прямо здесь и прямо сейчас. Только вечером, в своих покоях, где всё ещё будут доноситься звуки празднества, она остаётся наедине со своей потерей, что зияет дырой в груди. И даже уговоры самой себя, что иначе было никак нельзя, не помогают. Они обе знали, что можно было. Теперь же это не имело никого значения, потому что Эльфаба оставила Глинде на память лишь болезненные отрывки воспоминаний да шляпу, подаренную когда-то давно на первом курсе смеха ради. И вину за то, что она позволила умереть любимому человеку в одиночестве.