marcam

      — Провести с тобою вечность — это так мало. Мне всегда будет мало тебя, твоего присутствия, твоей улыбки и просто минут, часов, дней с тобой. Я жадный, я ненасытный, я не благодарный, когда дело касается тебя. Ты и окружающий тебя мир кажется мне каким-то невозможным, сказачно — волшебным и порой мне кажется что я все это выдумал в своей голове. В такие моменты становится страшно до такой степени, что вместо сна, я выбираю наблюдение за спящим тобой ночами. Время идёт, а мне хочется остановить и оставить все как есть, как, например, сейчас — ты и я, и наша любовь, которая растёт с каждым днём этой быстротечной жизни. Оглядываясь назад, я вижу ошибки, которые горят красным неоном, которые заставляют сомневаться в себе, и как бы это глупо не звучало в нас. Но я пытаюсь оставить это там, позади себя, как пройденную в одиночку дорогу, которая в итоге привела меня к тебе. Теперь у меня есть ты — недосягаемая мечта, но каждый раз, когда чувствую твое дыхание рядом, твою теплую кожу рук в своей, я пытаюсь не сойти с ума, я пытаюсь сдержать себя, чтобы не закричать от головокружительных ощущений. В будущем, когда ты и я состаримся и не сможем ходить без посторонней помощи, я хочу чтобы эта помощь исходила от меня к тебе, и от тебя ко мне. Я буду держать твои слегка дрожащие от старости руки, гладить твою дряблую кожу, целовать твои морщинистые губы и обнимать тебя ночами, как сейчас. Наши облики будут меняться, волосы потеряют свой блеск и потускнеют, кости начнут болеть все чаще и чаще, но блеск моих глаз, когда я смотрю на тебя, будут таким же ярким, как сейчас. Я буду видеть в тебе не твой устаревший облик, я буду видеть в тебе свою любовь, яркую, драгоценную, неповторимую. Пожалуйста, не плачь, ведь я люблю тебя, люблю так сильно, что ни что в этом мире не сможет быть преградой на моем пути к тебе и к твоему сердцу. Эта бешеная мышца, которая называется сердцем, бьётся твоим именем, в ритм твоего сердца и грозит остановиться, если ты уйдешь от меня. Прошу, не бросай меня, ругай меня, наказывай меня, ударь меня, но никогда не молчи. Твое молчание похоже на темноту, но даже в ней я найду тебя, буду стучаться пока ты не откроешь дверь в свое сердце, ведь ты нужен мне. Я буду с тобой до конца наших дней, в здравии и в болезни, в счастье и в горе, в богатстве и в бедности, в самые яркие и в самые грустные моменты. Я буду твоим до последнего моего вздоха, до последнего удара моего сердца и до последнего взмаха ресниц в этой и в последующих жизнях. Я люблю, я очень сильно люблю тебя, Ким Сокджин.. Ты и есть цветущая сакура моей души.       — Ты мог бы просто спросить меня, выйду ли я за тебя или нет, а не заставлять всех окружающих плакать, — рыдая в грудь Чонгука, шепчет Сокджин, ощущая, как их тела трясутся из-за текущих по лицам влажности. — Ты такой придурок, честно. Отправил нашего сына к родителям, собрал всю эту толпу посередине какого-то дорогущего ресторана, и думаешь я не смогу отказать тебе, серьезно? Если бы ты сделал предложение во время секса..       — Сокджин! — он слышит возмущенный голос Намджуна.       — Нашему сыну уже полтора года, дядя, и без секса он бы не появился на это свет, — по толпе приходится смех, но Сокджин остаётся серьезным, как и Чонгук. — Так вот, даже если учесть то, что у нас сын и все дела, и если бы ты предложил стать твоим мужем в тот момент, когда я сижу на толчке, а ты чистишь зубы, на мой ответ не повлияло бы ничего, даже дорогая мишура, как сейчас. Я и ты — мы разные. Мы такие разные, что иногда мне хочется кинуть в тебя что-то по тяжелее подушки или носков. И меня бесит то, что ты готовишь лучше и вкуснее меня, что так нравится нашему сыну. А по утрам, когда ты напеваешь свои песни, думая, что я не слышу, меня раздражает ещё больше. Мы абсолютно разные, такие разные, что порой аж зубы сводят, но несмотря на все эти моменты, по утрам ты делаешь отличную, полезную кашу для нашего сына, и для меня бодрящий и вкусный кофе. По утрам ты начинаешь свои песни с моим и именем нашего сына, даже если это до блевоты розовая фигня, из твоих уст это звучит очень мило и я невольно улыбаюсь. Я вижу, какой ты отец, как ты, взрослый мужчина становишься маленьким для нашего ребенка, становясь ему хёном, другом, примером. Ему всего полтора года, но из-за твоей любви, воспитания, и внимания он растет таким же, как и ты — мужчиной. Дело даже не в нашем сыне, Чонгук. Дело в самом тебе. Если бы вместо тебя был бы другой, на вряд-ли я ему доверил бы себя, как это делаю ежедневно. Даже сидя на толчке, с утра после бодуна, ты сделал бы мне предложение, я бы ответил тебе, что грёбаный, Чон Чонгук, нашему сыну полтора мать его года! Ты рожал свое предложение около двух лет! Конечно же я согласен, тупой ты человек!       — Папа, ты такой грубый, — Лонгвэй ставит на паузу видео и поворачивается к Сокджину, который укладывает маленького Ли. — Он уже заснул? — с трепетом спрашивает старший сын, осторожно подбираясь к папе и брату. — Такой маленький, я тоже таким был? — заглядывая на младшего, шепчет он.       — Конечно, малыш. Ты был таким же крохотным и милым, а твой отец не выпускал тебя из рук и никому тебя не показывал, как сейчас это делает с Ли, — Сокджин целует старшего в волосы, и снова удивляется, как он похож на Чонгука. Темные вьющиеся волосы, большие оленьи глаза и тот самый взгляд, которым можно получить все что угодно, даже человеческую душу.       — Когда он вырастет, я буду защищать Ли и никому его не отдам, — по-детски серьезно говорит Лонгвэй, и Сокджину остаётся только усадить его к себе на колени и обнимать сильно, чтобы непрошенные слезы не лились наружу.

***

      Чонгук осторожно открывает дверь своим ключом, тихо разуваясь и проходит сразу же в детскую, где встречает умилительную картину: спящие Сокджин и их дети. Его сыновья, его плоть и кровь, и человек, который подарил им жизнь — эта картина бесценна. Все деньги мира, алмазы, бриллианты теряются в своей незначительности рядом с его семьёй.       — Отец? — лежащий головой на животе Сокджина Лонгвэй, тихо зовёт его и Чонгук еле сдерживается, чтобы не зацеловать его до смерти.       — Тише, малыш, — старший сын осторожно спускается с кровати, и полусонно ковыляет до Чонгука, который присаживается на корточки и раскрывает свои объятия. Ребенок крепко хватается за шею отца, и сыпит тому в ухо, отчего Чонгук приподнимается и раскачивается в разные стороны, чтобы он заснул.       — Папа любит тебя.. и я люблю тебя, и Ли любит, — Лонгвэй засыпая устало шепчет Чонгуку и тот не удержавшись целует сына несколько раз в лицо и в волосы.       — Он снова смотрел то видео, — Сокджин забирает заснувшего на руках Чонгука старшего сына и укладывает его в кровать, чуть дальше от колыбели младшего. — И снова он сказал, что я грубый, — тихо хихикает он и разворачивается к супругу, который нюхает Ли. — Если разбудишь, сам будешь сидеть с ним, — обнимает со спины Чонгука, предупреждает он.       — Прости, что так поздно, — развернувшись к Сокджину извиняется Чонгук, но вместо ответа получает поцелуй. — Я ужасно скучал без вас, — шепчет в губы Джина он, — это пытка, просидеть такое количество часов без тебя и детей.       — Ненавижу твою работу, — искренне говорит Джин, укладывая сонное лицо на плечо мужа. — Я приготовил твои любимые кимчи и самгепсаль с овощами, а ещё... — он разворачивает своего мужа спиной к себе, решив что договорит на кухне, прыгает на его спину, смачно целуя шею Чона.       — Противный! — смеётся Чонгук, подхватывая за подколенки супруга и идёт на кухню.       — А ещё, я приготовил кое что по интереснее.. — томно шепчет Джин на ухо Чонгуку, от чего тот замирает на месте. Руки Джина блуждают на груди, затем спускаются вниз в плоскому накаченному животу, и дойдя до кромки штанов, растегнув ремень и замок, его длинные пальцы касаются возбуждённой плоти мужа. — Папочка уже готов? — Джин проходится пальцами по уретре, затем чуть спускается вниз по основанию, чувствую как в его руках твердеет орган. Двигая своей рукой по длине члена, он стонет от тяжести и от размера, прекрасно зная, как этот ствол ощущается внутри. Стон вылетает из их уст с придыханием, почти шепотом, ибо дети спят, а если они проснуться им планам не бывать.       — Позволь мне, папочка, — Джин обходит его, вставая перед ним, а затем падает на колени, прямо напротив члена Чонгука, а у того будто кислород перекрыли, задыхается. — М? — младший облизывает свои блядские губы, и кидает взгляды то на Чонгука, то на член.       — Возьми его..       — Что?       — Возьми его в рот, малыш..       — Да, папочка.. — Чонгук сразу хватается за первую попавшуюся поверхность, чтобы не упасть позорно. — Мммм, ты такой вкусный, — он хватается за волосы младшего, и сильно сжимает кулаки, ибо его скромный супруг играется языком с яичками, то посасывая, то облизывая их.       — Крошка..       — Мм? — мычит Джин, и Чонгук пытается не смотреть вниз, иначе он забудет о том, что у них есть маленькие дети, которые спят, и точно это не должны видеть.       — Папочка любит тебя, — еле выговаривает он, потому что Джин выпускает со рта яички и возвращается к стволу. — Черт! — он начинает двигать бедрами быстрее и быстрее, шумно дыша и закусывая ребро руки, чтобы не стонать в голос. Ещё немного, и душа Чонгука готова отправится в рай, но тихий плач возвращает его в реальность. Распахнув глаза, он смотрит на такие же ошарашенные глаза супруга, и когда плач повторяется, Чонгук судорожно начинает заправляться, а Джин убегает в сторону ванной, пальцами указывая ему на спальню. Маленький Ли плачет, и наровит разбудить старшего брата, поэтому Чонгук молниеносно поднимает его на руки, и начинает качать. О неприятных ощущениях в штанах он позаботится чуть позднее, а сейчас главное успокоить малыша, чем он активно занимается до прихода Джина, который успел принять быстрый душ.       — Походу у нас не родится омега, — шепчет Джин, забирая заснувшего сына из рук альфы, и мило улыбаясь спящему малышу.       — Ты хочешь ещё ребенка? — удивлённо спрашивает Чонгук слишком громко, и сразу же получает грозный взгляд. Но Джин не отвечает на его вопрос, только приподнимает свои красивые брови и укладывается рядом с сыновьями.       — Пойдем спать, папочка, — передразнивает Чонгука он чуть позднее, и целует сначала сыновей и затем уже мужа. — Все время забываю тебе сказать, — прерывая свой поцелуй говорит Джин. — Я походу люблю тебя, Лонгвэй был прав.