Возьми мое сердце

Петербургская осень… такая же, как и каждый год. Над головой тяжелые своды гатчинского дворца…хоть я никогда его не любил, сегодня мне здесь уютно, спокойно…тоска немного отпустила, а боль на тысячную долю ослабла. Цесаревич закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. На подоконнике стояла бутылка красного вина( уже не первая за прошедшие несколько часов) и бокал из чистого хрусталя. За прошедшие несколько месяцев он сильно изменился : искрящиеся энергией глаза померкли, лучезарная улыбка сменилась непроницаемой безучастной маской собранности и сдержанности, гордые, всегда уверенно расправленные, сильные плечи опустились. Для него перестало существовать такое слово как « чувство». Он закрылся и больше не хотел испытывать никаких эмоций, его ничто не огорчало и не радовало, в мире больше не было красок, все они стерлись три месяца назад, и жизнь стала одной сплошной дождливой осенью. Единственным для него утешением стали государственные дела. Так странно, ведь это было именно тем, к чему так стремился Николай. В начале, император обрадовался: « Саша наконец-то повзрослел, осознал, что самое важное для государя – государство, народ.» Но вскоре, даже ему была уже не в радость такая увлеченность сына делами Империи. Николай ясно видел, что его сын просто не существует за дверями своего кабинета. Он перестал быть тем живим, пылким юношей, в котором отец видел в будущем блестящего, совершенно удивительного, выдающегося императора, умеющего здраво рассуждать и тонко чувствовать. Его сына словно не было. Когда приемы заканчивались, все встречи на сегодня подходили к концу, бумаги были подписаны, Александр не покидал кабинета, а еще долго сидел за письменным столом безучастно смотря в окно. Для всех он был прежним, тем самым Александром Николаевичем, великим князем, наследником престола российского. И только два человека видели пропасть в его глазах, непреодолимую стену, затаенную боль, сидящую глубоко внутри – Василий Андреевич и Императрица. Он прятал глубоко внутри все, что догорало в нем и у него, надо признаться, это выходило прекрасно, но можно обмануть кого угодно, только не мать и учителя, на руках которого ты вырос. Лицемерие и притворные улыбки Зимнего выпивали его последние силы, но он должен был держаться. Когда его силы были на исходе, он садился на коня и мчался что есть духу под темные своды Гатчинского дворца, туда, где был когда-то счастлив. Дождь и опадающая листва на мокрой и сырой Неве…словно плачет двуглавый орел под царственной короной, и жгут ему руки скипетр и держава, много вокруг него других мелких птиц, но один он под этим хмурым небом, под гнетущим колпаком мыслей, испепеляющей усталостью и океаном всепоглощающей боли. Один. Навсегда один. Почему, Наташа? Почему, любимая? Почему?.. тупая боль в сердце, и тоска, которая, казалось, немного отпустила, захлестнула с новой силой. Дышать стало трудно, и Александр расстегнул верхние пуговицы своего мундира. Рука сама собой потянулась к бокалу. Почему, Натали? Комната погружалась в ночной полумрак, и только блики камина плясали на зеркале окна освещая бледное лицо и подернутые слезами глаза цесаревича. Он как заклинание повторял одни и те же слова вот уже три месяца, приезжая сюда несколько раз в неделю « Почему, Наташа?» Когда-то, именно в этой комнате они с Натали были счастливы. Губы Александра тронула легкая улыбка, он помнил тот день до мельчайших подробностей… Меня захлестнул поток всепоглощающей ревности, ненависти и ужаса « Он не может отнять у меня Мою Наташу!». Не помня себя я гнал в Гатчинский дворец, боясь опоздать. Боясь увидеть то, что едва не увидел тогда в кабинете отца, когда неожиданно зашел к нему вечером: прижатая к стене в руках отца застыла испуганная Наташа. Я не смог смотреть на то, как чужие руки сжимаю её в объятиях. Все мои слова иссякли и я поспешил уйти борясь с желанием убить собственного отца. Как она могла?! Ревность испепеляла меня. Но она отказала ему, согласившись на мое предложение разыграть спектакль, который никогда не был для меня спектаклем – я любил её. Горечь по горлу и снятый мундир улетел за кровать цепляясь за золоченные кисти портьер. Как тогда…Боже! Верни меня в тот день! Я бы отдал свою жизнь, за одно мгновение рядом с ней. После разговора с императором они с Натали устроили бои подушками…Она улыбалась, а глаза её сверкали жгучим огнем. Ему было так трудно держаться: она такая любимая, такая желанная была так близко. « Если бы не обстоятельства, стесняющие меня, ещё неизвестно чьей невестой вы были бы». Её жаркое дыхание на щеке, и держаться ещё труднее… Но она уходит… « Наташа, - голос дрожит – я хочу, чтобы вы знали : сегодня я был счастлив. Я никогда не забуду этот день» …и в ответ тихое « Я тоже»… её тихие шаги по коридору… Я наверное и сейчас слышу её шаги. Господи, ну почему? ! За что, Господи?! Александр пришел в себя, услышав шаги за спиной. В сердце закралась абсолютно глупая надежда: вдруг это она. Он понимал, что это невозможно, но…Цесаревич медленно обернулся. Слуга принес канделябр и зажигал свечи. На столе стояло несколько бутылок вина. Его привычки уже успели изучить. Не говоря ни слова, слуга поклонился и вышел.