Письмо, написанное на непонятном языке.

— Командир, — хрипло привлёк внимание Титаренко Ромео. — Чего тебе, истребитель? — устало спросил Алексей, выдохнув табачный дым в потолок. — Можно мне ненадолго в женский полк, к Маше? Ну, вы знаете, зачем, — Ромео приподнялся на локтях и посмотрел на командира с какой-то детской надеждой. Маэстро глубоко вздохнул — ну не любил он такие взгляды, хоть убей, чувствовал себя виноватым — и ответил ему как взрослый, думающий о последствиях, человек: — Успеешь ещё. Сначала со своим здоровьем разберись, а потом хоть женись, хоть что делай. Мы ведь тебя с того света вытащили. — Но самолёт я всё-таки посадил, — удовлетворённо протянул Ромео, а Маэстро в ответ на его фразу лишь усмехнулся, мол, ну что он за человек! Пару часов назад при смерти был, а сейчас уже к Машеньке в женский полк рвётся и о возможной своей смерти так спокойно говорит. А то, что у него почти всё тело в ожогах и рана на голове, его совсем не волнует. Вот что любовь с людьми делает... — Эй, командир, — снова позвал паренёк. — Может всё-таки отпустите? — Я же сказал тебе уже. Очухайся сначала, а то вдруг Машка тебя не узнает. Да и врач тебя не отпустит, слабый ты ещё. — Может хотя бы письмишко передадите? — Сагдуллаев всё ещё не терял надежду хоть как-нибудь вырваться к Маше. Хотел бы, да вот незадача: он даже с кровати спокойно встать не может, голова кружится. Маэстро вздохнул — ну ладно уж, пускай напишет — и взял у Кузнечика небольшой лист посеревшей бумаги и маленький затупленный карандашик. — Пиши! — сказал Алексей, положив перед Ромео принадлежности, думая, что Александров не обидится. Ради великого чувства же. Ради любви. На лице Сагдуллаева появилась счастливая улыбка и он с азартом принялся за карандаш. Маэстро лишь тихо наблюдал за этим интересным занятием, за тем, как парень грыз карандаш (Кузнечик точно обидится), задумчиво хмурил брови и иногда поднимал взгляд на командира, но тут же возвращался к бумаге. Через десять минут тот, наконец, закончил и протянул лист Алексею, и он, развернув, решил прочитать "крики души" своего подопечного. Он несколько минут непонимающим взглядом смотрел на текст, а внутри него застыл вопрос: "На каком, чёрт возьми, языке это написано?". Но озвучить он его не решился, пускай пишет, как хочет. — Товарищ командир, а вы правда донесёте? — голос Ромео звучал взволнованно, видимо боялся, что его труды уйдут коту под хвост. — Да донесу, донесу. Не боись. И правда, уже примерно через сорок минут Титаренко вручал письмо удивлённой Маше. — А где Ромео? — был первый её вопрос. Даже не сказала "Здравствуйте, Алексей" и не спросила как же дела у дорогого гостя. — Он не смог приехать, но не волнуйся, Машенька, с ним всё хорошо. Он просил передать, — Маэстро врал и не краснел, но ей и в правду лучше не знать в каком состоянии сейчас её ненаглядный. Маша с интересом развернула треугольник, но написанного не поняла, не по-русски было написано. — Алексей, я не понимаю что здесь написано. — И не понимай, Маша. При встрече сама у него всё спросишь. А сейчас мне пора. До свиданья, Джульетта! — вскоре Маэстро скрылся из виду, а Маша всё продолжала стоять на том месте и пыталась понять смысл написанного, даже не зная языка.

Снежные склоны хребтов Гиндукуша В красных заплатах солдатской крови. Я под огнем перекрестным не струшу Ради твоей неизвестной любви. Может быть смерть мои руки развяжет, И обниму тебя падая в снег. Горы высокие небу расскажут Как человека любил человек. Словом прощанья, слезою печали Издалека не тревожь, не зови, Лучше останься такой, как в начале Нашей с тобой неизвестной любви. Мы не бродили Москвою вечерней, Не целовались в Нескучном саду. Не придавай же большого значенья, Если однажды совсем не прийду. Ближе и ближе чужие халаты. Все позабудь, мои письма порви. Как я себя разрываю гранатой Ради твоей неизвестной любви. Снежные склоны хребтов Гиндукуша В красных заплатах солдатской крови. Я под огнем перекрестным не струшу В память твоей неизвестной любви.