It's not about him

      Дазай.       Дазай, Дазай, Дазай…       К двадцати двум годам Чуя по большей части смирился с тем, что вся его вселенная крутится вокруг этого придурка. Что вступил в мафию он из-за Дазая, впервые возненавидел кого-то из-за Дазая, встретил любовь своей жизни из-за Дазая…       Они с пресловутой любовью и трахаются-то впервые в бывшей квартире Дазая, месяца через четыре после того, как она перестает ему принадлежать. Эти четыре месяца вообще, к слову, унизительно похожи на осознание того, что тебя жестоко продинамили: в первый Чуя просто недоумевает (договорились же вроде встретиться в 6?..), во второй — злится (он, конечно, всё понимает, но настолько опаздывать просто за гранью), в третий — игнорирует (несуществующие) СМС с извинениями.       А с наступлением марта Накахара топчется у распахнутой настежь двери и пытается понять, какого чёрта тут забыл. Кучи хлама призывно сверкают в недрах свинарника, заманивая его внутрь.       По протоколу, весь этот мусор должны были отфильтровать и по оставшимся уликам вычислить местонахождение предателя. По протоколу, предателя должны были казнить, а квартиру передать следующему в очереди. По факту, Дазай слишком хитрожоп, чтобы иметь с ним дело, а местные киллеры слишком суеверны, чтобы вселяться в его квартиру. (Кто ж виноват, что этот маньяк выбрал себе четвёртую квартиру на тринадцатом этаже?)       Но неожиданно Чуя понимает, что внутри уже кто-то есть. При нормальных обстоятельствах этот факт заставил бы Накахару тут же смыться и носа рядом не казать. Но когда это в последний раз жизнь преподносила ему нормальные, блядь, обстоятельства?       Чуя заваливается внутрь.       Квартирка и правда больше похожа на свалку, чем на жильё. Прямо на полу кипами лежат книги, одежда и какие-то бумаги с зашифрованными, надо думать, посланиями (Чуя не удивился бы, окажись это просто каракули; Чуя и так подозревал, что Дазай контуженый). Но апогей ничтожности из себя представляет Акутагава, усевшийся на низенький табурет, прямо в центре комнаты.       — Откопал что-нибудь интересное?       Тот бешено сверкает на него глазами, но молчит. Вполне объяснимо, что Чуя вообще сначала принимал его за немого.       Сейчас же Накахара в ответ только фыркает и разворачивается, чтобы уйти. Ему действительно уйти бы, сбежать от всего этого барахла, но (вот беда) его Вселенная как рогом упёрлась в Дазая. На самой вершине книжной стопки покоится томик французской поэзии. Мистически пропавший года полтора тому назад — его томик.       И Накахара вдруг вспоминает, очень отчётливо и во всех красках, как же сильно он ненавидит Дазая. Ненавидит всю эту комнату, каждую из брошенных им вещей, даже…       — Собираешься весь день здесь пыль на себя собирать, — он делает два шага вперёд и садится Акутагаве на колени, — или займемся чем-нибудь поинтересней?       Чуя накручивает пепельные пряди на обе руки («интересно, его Дазай так заставил подстричься?») и дёргает изо всех сил.       (И если кто хочет знать, да, они трахаются прямо на потолке — просто потому что могут.)       На следующий день слушок доходит до Коё (так высоко её брови ещё не поднимались, пожалуй, ни разу). Чуя отстранённо думает, что им надо было всё-таки закрыть за собой дверь.       Днем позднее остальные тоже начинают шушукаться. Естественно.       Чуя до упора расстегивает воротник и демонстрирует две бледно-красные метки всем желающим. Гин глядит на него, как на растлителя малолетних, Ичие захлебывается черной завистью, а сестрица только посылает многозначительные взгляды в сторону Огая.       (Не то чтобы это что-то меняло. Не то чтобы босс мог вернуть Дазая. Не то чтобы его нужно было возвращать в первую очередь.)       Не то чтобы волноваться об этом вообще имеет смысл, потому что, во-первых, хоть официально Накахара и имеет право отдавать Акутагаве приказы, на деле такого ещё не случалось, и во-вторых, спать друг с другом они больше не собираются.       Во всяком случае, Чуя никак уж не ждет, что малец сделает шаг первым.       А Акутагава между тем является при параде, притаскивает с собой ужин и пять блевотного цвета лилий. Чуя недоуменно рассматривает этот ассортимент, пока в его голове, наконец, всё не складывается.       — Ты хочешь повторить?       Акутагава в угрожающей манере сверкает глазами (снова). Накахара (снова) фыркает.       В тот день они занимаются сексом дважды: до ужина и после. Секс выдается прекрасным оба раза. Стейк, по искушенному мнению Накахары, слегка пересушен.       Короче говоря, это превращается в рутину. Время от времени Акутагава заявляется к нему на квартиру, неизменно волоча с собой жалкое подобие чего-нибудь съедобного и пёстрый букетик. Один раз он даже притаскивает вино откуда-то, но у Накахары, в конце концов, есть стандарты. Накахара запрещает ему ступать за порог с этим убожеством. (Не думайте, ему вовсе не улыбается впустую тратить собственную коллекцию, но Рюноске банально жалко, если какое-то третьесортное пойло он называет вином.)       Основная часть их свиданий проходит в спальне (ну, или на кухне — тут уж как пойдет). И занимаются они там, понятное дело, не разговорами, хотя Чуя верит, что секс это тоже своего рода средство коммуникации. Просто требующее от языка немного другого применения…       Накахара, впрочем, не обманывается. Наличие цветочков и ужина не говорит ни о чем, кроме того, что Акутагава слишком идеалист, чтобы вот так вот, с головой да в реку, помахав на прощание труселями. Между ними только секс. Да и секс-то, строго говоря, не совсем между ними. Потому что когда Рюноске, измождённый, откидывается на простыни, он видит перед собой не Чую. Чуя тоже видит далеко не Рюноске.       И продолжается эта картина ровно до тех пор, пока не объявляется Дазай. Разумеется.       Накахара бы ещё понял (нет, правда), если бы эта сволочь сбежала к конкурентам, так нет. Дазай материализуется из воздуха в застиранном плащике, с беззаботной улыбкой и прямиком в Вооружённом Детективном Агентстве. Ну, вот блядь же.       Вполне закономерно, что отсутствие Акутагавы в своей жизни Чуя замечает не сразу (через три недели). Просто в один прекрасный момент Накахара стоит на собственной кухне и думает, что на столе пустовато — что добавь сюда букетик пионов, и интерьер заиграет по-новому. Что даже лилии, в общем-то, не так уж плохи, если подобрать правильное освещение… Ну, вот блядь же (снова).       Накахара машинально тянется к телефону (Чуя не планирует справляться о его самочувствии, не подумайте; Чуя планирует написать что-то в духе красноречивого «Приходи»), но вдруг понимает, что не знает номера. Слегка подумав, Накахара решает не запрашивать контакты у головного офиса, потому что это было бы не просто масла в огонь, а целую канистру с керосином.       Нет, Чуя не запрашивает контакты Акутагавы — Чуя является к нему прямо домой (и вам лучше даже не думать о том, почему Накахара не знает номера его телефона, но наизусть помнит адрес).       Дверь, понятное дело, заперта. Ни шума, ни света, ни других признаков жизни также не наблюдается. Но Накахара уже пришёл, а взломать замок гравитацией значительно проще, чем вы, вероятно, думаете.       Проникнув внутрь, Чуя смутно интересуется у самого себя, неужели свинарник есть нормальное состояние квартиры, а он просто об этом не догадывался. Либо так, либо ученик хоть в чём-то превзошёл своего учителя…       На периферии тёмным пятном расплывается фигура, свернувшаяся на кушетке. А вокруг гнездятся упаковки с антидепрессантами.       Накахара по привычке уже готовится к худшему, но мерное вздымание груди — вверх-вниз, вверх-вниз — видно невооруженным глазом. Чуя грузно оседает на кушетку и начинает отстранённо наматывать на палец торчащую прядь.       Похоже, Акутагава не просто эгоистичный идиот с манией самоутверждения. Похоже, Чуя не один, у кого мир вращается вокруг Дазая.       — Зачем мы здесь?       Они сидят за столиком в «Сидзукии», и Акутагава вот уже минут десять с подозрением вглядывается в лицо каждому гостю. Чуе, в общем-то, всё равно. Чуя физически не может вытерпеть больше ни дня пережаренных, пересушенных и пересоленных стейков (где Акутагава вообще их берёт?).       — Лично я — за такояки. Но тебе, думаю, больше понравится здешний гюдон.       Во взгляде Акутагавы ясно читается «я не то имел в виду, и ты это знаешь». Накахара данный подтекст начисто игнорирует.       — Как прошел твой день?       — Хорошо.       — Как миссия?       — Успешно.       — Хочешь чем-нибудь поделиться?       — Нет.       Чуя вскидывает руки в беспомощном жесте и зачёсывает назад рыжие пряди.       — Ты вообще знаешь, как работает диалог?       Акутагава приподнимает брови, демонстрируя, надо понимать, превосходство, и коротко кивает головой. Королева драмы недоделанная…       — Зачем мы здесь? — повторяет Рюноске, когда им приносят еду.       — Послушай, я… — и Накахара отчаянно пытается сформулировать это как можно безобидней, — я просто хочу узнать тебя получше, ладно?       — Зачем?       — Зач… Что значит зачем?!       — Зачем тебе узнавать меня получше?       Акутагава сидит как на камне, с абсолютно прямой спиной, и упрямо сверлит его холодными глазами.       — Затем что нормальные люди так делают, вот и всё.       Мальчишка вздергивает нос, делая глоток из бокала.       — Я не заинтересован.       — Ну да. Потому что сидеть на антидепрессантах и целыми днями пялиться в стену куда интереснее.       — Ты ничего обо мне не знаешь!       Теперь-то мы злимся, конечно…       — Тебе кажется, что вселенная вертится вокруг Дазая, я прав?       Но Акутагава недостаточно ему доверяет, чтобы что-то ответить. Чуе, впрочем, и не нужен ответ: вида того, как Рюноске подсознательно закрывается, оседая в кресле, вполне достаточно.       — Мне тоже так кажется, — признается он. — Смысл в том, чтобы ей этого не позволять.       Герой какой-нибудь голливудской драмы, без сомнения, оставил бы Акутагаву сейчас одного, вариться в собственном соку, так сказать, — переоценивать жизненные приоритеты и прочая… Чуя преспокойно принимается за такояки. (Потому что в реальной жизни такой хренью маются только тринадцатилетние девчонки и Дазай.)       Убийцам Портовой Мафии не страшен дождь. Зато любому человеку страшна пневмония, поэтому однажды, когда ночное небо разражается самым настоящим, мать его, ливнем, Чуя под страхом смерти запирает Акутагаву у себя в квартире. (У мальчишки и так уже чёртов плеврит; да вы вообще видели, как он кашляет?!)       Акутагава, конечно, брыкается для проформы, но должного сопротивления не оказывает. Даже ему, надо думать, выхаркивать свои лёгкие не очень-то весело…       По прошествии получаса Накахара в полной мере осознаёт, за что этого малахольного прозвали Псом. Правда чем на Бешеного, гораздо больше он похож на Бродячего: маячит взад-вперёд, взад-вперёд по квартире и разве что не поскуливает. Но Чуя образец спокойствия: Чуя, завалившись с ногами в кресло, читает «Отверженных». Фильтрует шумы он мастерски.       …Настолько мастерски, что не сразу замечает, когда надоедливое шарканье прекращается.       Накахара закидывает голову назад и как бы потягивается. И едва не грохается на пол прямо с креслом, потому что Акутагава стоит посреди комнаты с «Кратким экскурсом в голландскую живопись» (Чуя клясться готов, что понятия не имеет, откуда у него эта книга).       — Нравятся Нидерланды? — спрашивает он, настолько непринужденно, насколько шпионам и не снилось. Удивительно, но ответ он получает мгновенно и без доли сарказма.       — Скорее живопись.       Голос у Рюноске задумчивый, мягкий, и Чуе сразу становится ясно, что ему, в общем-то, не планировали отвечать, — оно само выскользнуло. Поэтому уже через пару секунд, когда мозг успевает переварить произошедшее, Акутагава застывает как истукан. (Скорее олень. Олень, пойманный в свете автомобильной фары.)       — Мне она всегда казалась скучноватой.       Чуя опускает книгу и смотрит слегка исподлобья, так чтобы сразу было понятно: ну давай, разубеди. Это не оскорбление, это просьба.       — Всё дело в цвете… — говорит Рюноске и не смолкает до четырёх утра.       Кто бы мог подумать, что Акутагава разговорчив? Просто до этого Чуя, видимо, был недостоин вступить с ним в разговор.       Ну, в общем, раза два в месяц у них теперь посиделки. Книги, живопись и сухое вино. (Иногда он с отвращением думает, что добавь шоколадного тортика, — и всё, клуб брошенок Дазая, считай, открыт, но такие мысли у него в голове не задерживаются. Главным образом потому, что Чуя их гоняет метафорической метлой.)       Было бы неправильно назвать это отношениями. Просто Чуе нравится сцеловывать бордовые капли с губ Рюноске; нравится слушать, как он говорит о Класе, Рембрандте и Вермеере (из всего, предпочитает он ванитас, разумеется); нравится медленно наматывать пепельные пряди на указательный палец (нравится, что Рюноске ему позволяет). Просто Чуя теперь знает, какое вино подходит к каждому его настроению; знает, что если притащенный букетик поставить на видное место, то можно будет добиться чего-то сродни улыбке; знает, как враждебный взгляд отличить от скучающего.       Просто теперь они ещё и говорят, кроме того что трахаются, но было бы неправильно назвать это отношениями. Потому что Акутагава ему не доверяет.       Не то чтобы Чуе нужно было это доверие (не то чтобы Чуя сам ему доверял), тут дело скорее в причине. У Акутагавы в голове, хоть ты режь его, не укладывается, как можно ненавидеть Дазая. Чуе кажется, что он не столько Дазая ненавидит, сколько его вездесущность.       А затем этот идиота кусок устраивает в Агентство мальчишку-оборотня, и жизнь Рюноске превращается в ад. (Жизнь Чуи, хоть и остаётся вполне сносной, тоже значительно ухудшается.)       Нет, ничего радикального: ни рыданий в подушку, ни порезанных вен, — но Чуе и без того видно. Чуя и без того замечает, что вместо прежнего Акутагавы его навещает тень. (Да, Рюноске выглядит даже хуже, чем если бы Накахара использовал на нем свою Порчу, раз уж вы спросили.)       Акутагава пропадает неделями. Чуя не поднимает паники.       Акутагава глотает феназепам на завтрак. Чуя его не останавливает.       Но когда доходит до того, что Акутагава с помощью Кёки похищает Дазая, Чуя не может спокойно стоять и смотреть. Чуя туда заявляется.       Он с силой припирает Рюноске к стене, едва тот выходит из камеры, и яростно шипит ему на ухо:       — Ты совсем ума лишился?! Дело ведь даже не в Дазае, не так ли? Ты просто…       — Дело всегда в Дазае, — шипит Рюноске в ответ.       И у Чуи нет выбора, кроме как его отпустить.       Он выжидает полчаса минимум, прежде чем самому посетить заключённого, потому как иначе он рискует придушить гада. (Чуя, в общем-то, и рад бы его придушить, да только хочется шепнуть пару ласковых.)       Поэтому когда Чуя врывается в камеру, он смотрит бывшему напарнику прямо в глаза, говорит прямым текстом, что ненавидит, что пришел его унизить… и прочая, и прочая. (На самом деле Чуя говорит: «Ты не имел права с ним так поступать». Глаза Осаму отвечают: «Я знаю».)       Потому что, видите ли, Дазай не пофигист и даже не беспринципная сволочь. Дазай носится как курица-наседка с тем, что ему действительно важно. Просто они с Рюноске в этот список не входят.       Акутагава дерётся с мальчиком-тигром на грузовом крейсере и падает в море. Чуя даже не думает о том, чтобы его проведать.       Акутагаву похищают прямо из палаты. Чуя оставляет спасение Хигучи.       Рюноске приходит к нему домой… И Чуя не может оставить его за дверью.       Чуя говорил это уже много раз и готов повториться снова. Секс, как и азбука Морзе, всего-навсего ещё один способ коммуникации, просто каждая мысль сводится до базовых инстинктов, до точек и тире.       Накахара мягко рычит и легчайшим прикосновением покусывает Рюноске за ухо («Эй, послушай…»).       Подушечками пальцев обводит веки, касается языком уголков глаз («…тебе надоела вся эта кутерьма, я знаю…»).       Спускается к губам, их тоже очерчивает — но на этот раз поцелуями («…но хотя бы поговори со мной…»)       Оставляет ярко-красную отметину прямо на горле («…потому что я обожаю твой голос…»)       И скользит ниже, чтобы сделать лучший, наверное, в своей жизни минет. Проводит языком по всей длине, берёт в рот, заставляя Рюноске стонать в голос от удовольствия, и целиком сглатывает сперму. («Мне тебя не хватает».)       Акутагава отвечает тем, что старательно вытрахивает из него все мозги чуть позднее этой же ночью. («Мне тебя тоже».)       — Оставайся со мной, — говорит Чуя, на этот раз вслух. Но Акутагава уходит и хлопает дверью.       Акутагава уходит, и дело уже не в Дазае. Было бы глупо Дазая в этом винить.       Дазая вообще глупо винить в том, что происходит, понимает Чуя. Потому что Рюноске смотрит на Дазая, как на солнце. Солнце и видит. Перед холодными серыми глазами сверкающее отражение: исправленное, дополненное, идеальное.       Дазай вертлявый, легкомысленный, умеет выживать и каким-то лядом всегда побеждает. У них с Рюноске ничего общего, и тем не менее Дазай — всё, чем Рюноске хочет быть.       Рюноске не любит Дазая, просто хочет стать таким же. (Чуя не ненавидит Дазая, просто боится стать таким.)       И он понимает (нет, правда). Ведь что ещё остается делать, если твоё идеальное отражение выбирает не тебя?..       …Акутагава возвращается пятью минутами позже с букетом больших ярко-жёлтых лилий.