Чи

Семь

Мулан помнит, как впервые увидела его. Фигура вождя диких варваров первой выделилась на белом снегу предгорий, а первое же сравнение — их могучее дерево вишни. Страх с первым же вдохом попал в тело, стоило ей увидеть тысячи гуннских воинов, последовавших за шаньюем. Когда Мулан прицеливалась, она боялась одного — сокол мог сбить прицел. Одна птица могла убить жалкую горстку диких, но ставших родными, воинов Китая. Мулан помнит крик птицы, взмах клинка шанью и его взгляд из-под густых бровей. Такими рождаются только владыки мира. И она почувствовала странное удовольствие от того, что смогла остановить нападение.

Шесть

Когда Мулан осталась одна посреди белого полотна снега, она помнила только об одном — с каким удивлением посмотрел на неё шанью, перед тем как оказаться погребённым лавиной. Его глаза — о, таких она прежде никогда не видела! — сверкнули так, как будто встретили достойнейшего врага. Шанью посмотрел так на неё. Ни на большого По, ни на командира, а на неё. От такого взгляда хочется стать храбрее, выше, сильнее, лучше… и встретиться с ним снова, чтобы показать это. Показать, что она может быть равной ему, что она достойна такого взгляда.

Пять

Мулан помнит его голос, когда шанью, словно раненный вожак, закричал, призывая своих варваров в последний бой. Так кричат, когда идут до конца, и ей стало страшно. Что станет с Китаем, если он захватит дворец и императора? Она не могла позволить это. Не тогда, когда желание встретиться с сильнейшим врагом так больно жгло её грудь, а руки дрожали от нетерпения взять в руки меч. Мулан поднялась, забралась на коня и изо всех сил помчалась ко дворцу, чтобы обогнать, чтобы не дать случиться чему-то плохому. Чтобы снова одержать победу. Чтобы снова увидеть шанью. Таких как он нет и не может быть на её родине — диких, сильных и признающих силу врага.

Четыре

Мулан помнит, что в зале императора она напала на шанью первой. Он не посмел трогать женщину даже тогда, когда она перерубила верёвку, а вместе с тем и надежду поймать императора. Шанью напал на неё лишь тогда, когда она призналась, что была тем самым воином, обрушившим на войско гунна лавину. Она помнит страх и трепет, когда осталась один на один с шанью. Грозный воин был в несколько раз крупнее и сильнее её — словно маленькая песчинка столкнулась с твёрдым камнем. Словно нежный цветок и неколебимое дерево. Мулан жаждала победить его, но не хотела, чтобы их битва заканчивалась. Она уже хотела встретиться вновь, хотя их битва только началась.

Три

Когда его рука пробила насквозь ворота, Мулан замерла. Кажется, на какие-то секунды наступила слишком неожиданная и оглушающая тишина. И тогда Мулан помнит его слова. — Будь рядом, равной мне, — сказал шанью и голос его проник сквозь ворота, вгрызаясь в мысли, забирая из лёгких весь воздух. Мулан побледнела и вспыхнула, пытаясь собрать рассыпанные понятия и правила. Мимо, верхом на голой птице, проскакал Мушу, и Мулан тряхнула головой. — Нет! — закричала она и бросилась прочь, пока гунн не сломал ворота, пока она не передумала. Сердце билось в груди слишком больно, как будто грудная тяжесть давила и на него, заставляла рваться наружу.

Два

Мулан помнит его на крыше — когда было страшно и когда она давила своё желание вцепиться в него и не отпускать. Чтобы шанью стоял — такой большой и сильный — и поддерживал её. Чтобы он не позволил ей упасть. Мулан помнит каждый шаг, каждый взмах руки и отчаяние — перед смертью? — в глазах гунна. Он хотел жить, хотел быть сильным и мудрым, каким он, наверное, и был. Мулан не хотела его смерти. Мулан просто хотела победить и остановить его. Но такого не остановишь.

Один

Мулан помнит касания шанью — когда он помогал ей подняться после падения; когда он помогал ей слезать с коня, потому что она была в платье; когда доставал из волос листья и колючки; когда они дрались и он побеждал. Мулан задыхается, вспоминая, как шанью нарезал яблоки и как их сладкий сок стекал по его губам. Как она — неужто научилась? — наливала ему чай. Как он смотрел на неё, и её сердце громко стучало в груди, а щёки неистово горели. Мулан помнит — сейчас они стоят возле её любимой, но уже иссохшей сакуры. Кажется, где-то далеко в небе что-то гремит, но это сейчас не важно. Она помнит, как шанью улыбается и берёт её за руку. Как тянет на себя и становится невыносимо горячо. Обжигающе. Больно. Мулан шипит от странного жара, но шанью улыбается и на его лице — шрам. Она тянет руку к неизвестной ей ране, проводит пальцами и вскрикивает, отшатываясь назад. Шрам на лице гунна растворяется её именем.