Камелия

Все началось с незначительного кашля и тяжести в груди. Лю Цингэ просто смотрел на него, не имея возможности боясь прикоснуться. Смотрел на то, как он улыбается своим ученикам, а потом словно прятался за этим треклятым веером. Цингэ завидовал этому вееру, ведь он может так часто видеть улыбку Цинцю. Такую редкую, но не менее красивую. Бог Войны готов был отдать за нее все. Смотрел на эти пальцы, которые сжимали меч, будто тот был самой большой драгоценностью в его жизни. Зачем ему меч? Он и без него мог убить одним взглядом, забрать душу. А лорд пика Байчжань и не собирался сопротивляться — пусть забирает и делает, что хочет. Смотрел на его легкий стан, облаченный в одежды цвета цин; смотрел на его длинные шикарные волосы, что в лучах солнца создавали вокруг него ореол света, делая его похожим на Божество, спустившееся к ним с Небес; смотрел в его невозможные глаза цвета бамбукового листа, обрамленные длинными ресницами, и отводил свои, боясь ослепнуть. Как так вышло? Как так вышло, что он сейчас смотрит на него и чувствует это раздирающее чувство в груди? Чувствует, как будто что-то прорастает у него в груди, пускает корни по всему телу и мешает двигаться. Хотелось выдрать это «что-то». Выцарапать, выжечь и больше никогда об этом не вспоминать. Но это «что-то» все еще росло в нем, обжигая и не давая дышать. По началу он хотел обратиться к Му Цинфану, — вдруг он умирает? — но передумал. Он ведь великий лорд пика Байчжань! Само пройдет. Не прошло. Потом были лепестки. Белые и нежные (прямо как Цинцю). Они вылетали из его горла во время удушающего кашля. И, казалось, их становилось только больше с каждым разом. Теперь, вместо уже привычной тяжести в груди, появилась боль. Создавалось такое ощущение, будто его сердце пронзила стрела, а он все никак не мог ее вынуть. Никто не мог. Боль усиливалась каждый раз, когда он смотрел на Шэнь Цинцю, расходясь по телу волнами. Шэнь Цинцю в прямом смысле убивал его. Медленно и мучительно. Вряд ли он заметил это, ведь Лю Цингэ как всегда держал на лице ледяную маску, никак не показывая своей боли. Но нельзя не заметить лепестки, которые остаются после Бога Войны с его приступами кашля. Шэнь Цинцю заметил. Теперь, каждый раз, когда у Лю Цингэ появлялся хоть намек на кашель, он с тревогой смотрел на него и спрашивал: — Все в порядке? Тебе стоит сходить к шиди Му. Но лорд Байчжань упрямо утверждал, что все пройдет само и что не стоит беспокоится. Шэнь Цинцю делал вид, что верит. А однажды Лю Цингэ не удержал кашель в себе и из его рта посыпались белоснежные лепестки с едва заметными капельками крови. Лорд Цинцзин чуть ли не подлетел к нему и попытался хоть как-то помочь. В этот раз приступ был намного сильнее предыдущих. Он кашлял до хрипа, до сорванного горла, до слез на глазах. Тогда впервые он откашлял цветок. То был цветок белой камелии. Это можно было бы назвать красивым, если бы не алая кровь на нем. До Шэнь Цинцю кое-что дошло. И он тихо спросил: — Это то… о чем я думаю? Лю Цингэ хотел провалиться сквозь землю. Он понял. Он все понял. Вот-вот он рассмеется и холодно отвергнет его, оставляя умирать и прорастать цветами. Но этого не произошло. Вместо этого его шисюн присел рядом с ним и, когда приступ кончился, помог подняться. — Прямо сейчас мы летим к шиди Му, — и, желая пресечь любые сопротивления Лю Цингэ, он строго продолжил. — И даже не думай спорить! Видимо, не понял. По сути, Му Цинфан ничего не мог с этим поделать. Так он им и сказал, но все же оставил Лю Цингэ у себя. Для профилактики. — Может, я лезу не в свое дело, но… Признайся ему, — отчетливо произнес Му Цинфан, глядя прямо в глаза Бога Войны, а затем ушел, оставляя его наедине со своими мыслями. Но он не сделал этого, стараясь убить это в себе. Дальше было только хуже. Даже без непосредственного присутствия Шэнь Цинцю Лю Цингэ продолжал задыхаться лепестками и кашлять цветами в перемешку с кровью. А уж когда лорд Цинцзин был рядом… Камелия все росла, пуская корни и замедляя биение его сердца. Еще немного и он просто умрет, задохнувшись. Вдруг к нему в комнату вошел сам Шэнь Цинцю. Легко ступая, он подошел практически в плотную к его кровати. В его глазах плескалась тревога, а меж бровей залегла складка. Он беспокоился. Вдруг Лю Цингэ стало просто все равно. Какая разница от чего умирать? От пронзенного корнями сердца или от застрявших цветов в горле? В любом случае… Он вдохнул побольше воздуха и хрипло произнес: — Я люблю тебя. Глаза Шэнь Цинцю округлились. — Ты… В одно мгновенье Лю Цингэ оказался в объятиях, а его губы в плену мягких губ Цинцю. Поцелуй с привкусом крови и чего-то сладкого. Не этого ожидал Бог Войны. И уж точно не ожидал трех слов, что сорвались с чужих губ: — Люблю тебя, идиот. Вся та боль, что заставляла его страдать все это время, испарилась. Стерта, смыта этими тремя словами. Впервые за долгое время он улыбнулся. И ему улыбнулись в ответ, не скрываясь за веером.