At the Origins

Бывают дни когда Лондон устает от стереотипов, и дождь заканчивается, уступая место солнцу и душному лету. В такие дни жители города не знают куда себя деть, а самые счастливые сидят дома до заката, чтобы потом пойти по своим делам. На неприметной крыше, одной из сотен таких же лондонских крыш, в десять, когда от солнца оставалась лишь рыжеватая полоска на горизонте, собрались не меньше пятидесяти человек. В основном — хиппи с косячками и бедные студенты в толстых очках. Расселись по турецки, открыли банки с колой или пивом и тихо наслаждались вечером. Когда кто-то уже запустил проектор, и на белой стене появились первые кадры, имена актеров загородили два силуэта. — Простите, извините, пардон… — одна фигура сыпала извинениями, вторая тащила ее за руку сквозь толпу. Двое юношей сели на плед и затихли. Один, наивного и, откровенно говоря, очаровательного вида, скорее всего не бывал здесь раньше, да и лоскутная крыша Вест-энда не слишком подходила его винтажному пиджаку в шотландку. Зато второй больше вписывался в ряды хиппи, главным образом длинноватыми рыжими волосами и жакетом в дикую разноцветную полоску. — Обычно здесь показывают кинцо получше, — сказал второй, дергая колечко от банки. — Обожаю немое кино! — его спутник ответил искренне, но громко, и пара взглядов устремились к нему. Через секунду все уже забыли о них. Все внимание обратилось к чудному точеному лицу актрисы немого кино. Где только они достали эту древнюю запись? Кроули больше были по душе живые итальянские комедии или непонятные шведские фильмы. Но он с легкой улыбкой наблюдал за восторгом на лице друга и даже вскинул брови, когда по щеке Азирафаэля потекла слеза. — Ах, она прекрасна! — он стянул пиджак, потому что было слишком жарко, и отпил из стеклянной бутылки шипящий зеленый лимонад. — Однажды люди перестанут смотреть немое кино. Им и так помимо тебя интересуется только исчезающая кучка людей. — Кроули решил все-таки глянуть на экран, но красивое лицо актрисы для него было слишком блеклым, и он снова и снова обращал свой взгляд на сияющего, такого живого Азирафаэля. Иногда хотелось, чтобы его запечатлел на холсте художник не хуже Да Винчи, именно таким, каким его видел Кроули, с мечтательной улыбкой на лице и с этой глупой бабочкой на шее. Ну кто вообще носит бабочки сейчас? Жаль, что немое кино и летние дни такие короткие. Кроули как мог оттягивал возвращение вниз, даже когда унесли проектор и все хиппи ушли, таща за собой гитары. Но в конце концов пришлось снова оказаться на развилке улицы, где в проемах между очень ярким золотым светом фонарей залегла тьма. Кроули почувствовал, что не хочет сейчас видеть спину Азирафаэля. Не хочет идти в дом, где все совсем не так как надо. Дом для Кроули был едва ли не последним местом, где ему хотелось оказаться. Ему было противно от одной мысли о сломанной скрипящей двери и кошках, слоняющихся по комнатам. — Можно у тебя остаться, ангел? Это обращение Кроули берег на особый случай. Никакой лести, он правда считал Азирафаэля небесным созданием, пусть и прятал все в несерьезно-ироничную обертку. — Да, если ты будешь спать на диване, — разве простой смертный так быстро соглашается? Кроули мог бы ответить, что готов спать где угодно, только бы подальше от дома и ближе к единственному дорогому ему человеку, но он молчал, долго молчал, надеясь услышать беззаботную болтовню и восхищение Азирафаэля Верой Холодной. ~ Азирафаэль был из тех, кому каким-то чудом достаются десерты «от заведения». Из тех, кто приходит на час раньше условленного времени и умудряется опоздать, кто мечтательно смотрит на крыши многоэтажек, но ни за что не полезет туда в одиночку. А Кроули был из тех, кто шляется неизвестно где, курит под кабинетом директора и отсыпается на лавочке в раздевалке спортзала. Словом, тот самый тип, что с радостью потащит вас на самую высокую крышу. Странноватый дуэт, но все уже давно забыли почему эти двое всегда вместе. Оставалось только принять этот факт и оставить их обоих в покое — прогневать демонического Кроули не решался никто, за исключением, иногда, Азирафаэля. Кажется, их дружба длилась вечность, особенно если удариться в ностальгию. Впервые они встретились во время летней грозы, и Азирафаэль абсолютно без промедлений пустил Кроули под свой белый зонтик. А где-то через два месяца они каждый день после школы садились на трамвай и ехали куда-нибудь. Азирафаэль обожал трамваи, и Кроули украл очень много билетов из-под носа кондуктора. Кажется, им было по десять. Дальше все развивалось в геометрической прогрессии. Кроули начал подсаживаться к Азирафаэлю за парту, отбирал его любимую шарлотку у младшеклассников, всегда получая за это смущенную улыбку. Это было не так часто, потому что Кроули страшно обожал прогуливать и скоро подсадил на это друга. Они сидели на водопроводных трубах вместо уроков физики, вместе списывали контрольные и отмазывались от школьных экскурсий. Семья Кроули даже не заметила, что он пропадает целыми днями с каким-то чудаком, — вполне естественно, ведь им дела не было до самого младшего из сыновей, к тому же не оправдывающего надежды. А вот Азирафаэлю, презирающему ложь, наверное было непросто. Но он представлял, что подумают его родственники, стоит кому-то похожему на Кроули появится в их доме. И врал. У них, на первый взгляд, не было ничего общего. Ничего, кроме нескольких лет историй. И может быть шесть лет вам кажутся незначительными, для шестнадцатилетних это так же много, как шесть тысяч лет. Азирафаэль был для Кроули чем-то неясным, едва ли определимым, но на ум приходило слово «дом». С ним было спокойно и уютно с того самого случая с зонтом. Что бы Кроули не натворил, всегда можно было укрыться «под крылом» друга. Сначала их дружба была взаимовыгодной, а потом и Азирафаэлю, и Кроули стало казаться, что их оплетают незримые нити. Просто однажды Кроули понял, что не просто связан с кем-то узелком, а оплетен с ног до головы. Одна мысль о том, что где-то в мире есть Азирафаэль, уже делала жизнь радостнее и осмысленнее. Кроули даже однажды взбрело в голову обратиться лично к Всевышнему, он просто сказал «спасибо тебе за Азирафаэля», и тогда появилась привычка звать его ангелом. Глупо, наивно, по-идиотски влюбленно, но мучительно прекрасно, а потому простительно. Сам по себе Азирафаэль был чудовищно влюбчивым. Но только любил он в основном нечто вроде книг, уютных обедов в кафе и виниловых пластинок. С людьми было сложнее. Абсолютно все они ему нравились и виделись только с лучшей стороны, но полюбить кого-то он не решался. И тогда решили за него. Он не влюбился в Кроули мгновенно, нет, это заняло намного больше времени. Со дня летней грозы, когда Азирафаэль впервые обрел в его лице друга и понял, что… как там говорят, не так страшен черт, каким его малюют? Он постепенно узнавал Кроули, освещал его не столько темный, сколько просто запыленный мир и позволял все новым нитям обвивать их. Но такой абсолютно очевидной вещи как влюбленность он попросту не ожидал. Видите ли, Азирафаэль обладал странным качеством — почти все, что он делал, оборачивалось феерическим провалом. Это касалось всего, например, готовки блинчиков в домашних условиях. И влюбленность в свою полную противоположность, рыжую и наглую, только пополнила список глупых вещей, которые когда-либо делал Азирафаэль. Сначала он гадал, как ему удалось дойти до такого. Потом пытался заснуть как угодно, но не думая о всех сотнях раз, когда Кроули вис на его плече и заговорщицки нашептывал что-то в ухо. Какое же он все-таки искушение. Разве нельзя, в конце концов, не влюбиться в того, кто зовет тебя «ангел мой»? ~ Когда тебе шестнадцать и ты неудачник, очень трудно выбрать место для тусовки. Но на крайний случай всегда остается дом лучшего друга. Азирафаэль жил в отдельной пристройке в глубине сада, что окружал родовое поместье его семьи. Постройку нельзя было назвать сараем, но примерно так она выглядела в сравнении со светлым роскошным зданием эпохи рококо. В живой изгороди уже давно появилось несколько лазеек, поэтому Кроули мог спокойно заходить через заднюю дверь, отпирая замок одной из своих заколок-невидимок. Все небольшое помещение было уставлено книгами, а освещалось лампами с абажурами разных цветов — иногда свет был красным, иногда золотым или синеватым. На столе, прямо на горе черновиков гордо стоял проигрыватель и целая стопка пластинок — ради Кроули были даже припасены Queen. За рядами полок трудно было разглядеть кровать, но где-то в глубине она все же была, потому что спать на ужасно красивом диванчике было неудобно, Кроули много раз проверял. Здесь можно было сидеть очень долго, особенно в дождливые вечера. Обычно Кроули либо пытался расшевелить друга, уговаривая на очередное сомнительное предприятие, либо оставлял попытки и дремал, распластавшись на диване и поминутно переворачиваясь. Когда становилось совсем скучно, они пили чай. У Азирафаэля всегда был пунктик на чае. Он ходил в свою любимую чайную и тратил приличную сумму на самые качественные сорта Эрл Грея или Улуна. А дома у него были весы, два чайника и бог знает сколько сервизов. Кроули это очень забавляло, потому что он мог заваривать один и тот же пакетик несколько раз. По части готовки — им обоим больше нравилось ходить в дешевые кафешки. Азирафаэль иногда пытался готовить, но кажется, ничего лучше подгоревших слоек с инжиром, которые Кроули все равно нахваливал, из-под его руки не выходило. Зато он нашел себя в виноделии. Прочитав «Вино из одуванчиков» Азирафаэль поехал собирать их за город на велосипеде, и спустя несколько месяцев довольный разливал по бокалам вино. В тот день как раз осталась последняя бутылка, а новая, августовская партия цветков была рассыпана на столе вместе с книгами и блюдцами. — Черт, я забыл про бокалы, — Азирафаэль осматривал все полки, с сожалением вспоминая последний хрустальный фужер, разбитый неделю назад. — Обойдемся, — Кроули с легкостью вытащил пробку и отпил из горла, а затем протянул ее Азирафаэлю. Тот почувствовал вперемешку с вином отдаленный вкус чужих губ, хотя вряд ли такое было возможно. Как бы там ни было, через час бутылка была пуста, проигрыватель замолчал, и где-то издалека было слышно проезжающие машины и нервно цокающий будильник. У Кроули всегда лучше получалось оставаться трезвым, а еще он любил смотреть на пьяного Азирафаэля. Под конец бутылки тот уже положил голову на его колени, позабыв про то, как опасны теперь такие действия. Кроули, напрочь лишенный осторожности, перебирал светлые кудри правой рукой, а в левой держал сигарету, и улыбался как всегда по-змеиному, но все же по-своему чарующе. Обычно Азирафаэль выбрасывал сигареты и возмущался, но сегодня этого не хотелось делать. Он смотрел на облачка дыма и думал, что может быть это не так плохо. По крайней мере дым сейчас был куда ближе к Кроули, прямо в его груди, а Азирафаэлю всегда приходится держать дистанцию. И была еще сотня глупых мыслей, подобных этой. Азирафаэль невнятно показал рукой на проигрыватель, но Кроули его понял и, быстро выудив какую-то пластинку, хитро улыбнулся. Такая его улыбочка не предвещала ничего хорошего. — Танец? То ли от руки, невозможно приятно гладящей его по волосам, то ли от четырех бокалов, Азирафаэль это простое слово совсем не понял и уставился вверх, к глазам, скрытым за очками. — Ты будешь танцевать со мной? — впрочем, это едва ли звучало как вопрос. Кроули просто легко столкнул светлую голову с колен и протянул руку, поднявшись с дивана с только ему одному позволенной грацией. У Азирафаэля дома никогда не хранились пластинки с танцевальной музыкой. Он не танцевал и точка. Но отказать Кроули, прямо сейчас сжимавшему его ладонь? Пластинка уже начала крутиться, их обоих слегка качало, поэтому пришлось взяться за обе руки и встать очень близко. Азирафаэль надеялся, что это хотя бы не диско и не твист или что еще там сейчас популярно. На секунду показалось, что Кроули тоже был немного растерян, потому что первые секунды он стоял на месте, и вместо глаз у него на лице были черные дыры. Но он видел растерянность на лице Азирафаэля и смеялся над его нерешительностью. [plastic bertand — ca plane pour moi] — Просто повторяй за мной, — шепнул он и за долю секунды утянул Азирафаэля в глуповатый, но заразительный танец, который скорее всего сам и придумал. Азирафаэль понял, что главное в этом искусстве это не как танцуешь, а с кем. Ему было бы откровенно плевать, если бы в комнату ворвались все его знакомые, даже проклятый Михаил, он потерялся в ощущениях и видел только Кроули. И он позволил себе со смехом упасть тому в руки, как барышня на балу, краснея и тяжело дыша. А потом потянулся к лицу Кроули и снял с него очки, и где-то в голове уже зарождалась самая смелая идея из всех. «От одного раза ничего не будет.» — так думают наркоманы со шприцом в руке и Азирафаэль, притянувший к себе Кроули за подбородок и целующий его едва касаясь губ. Азирафаэль, как и его поцелуи, был слишком приторно-сладким. Наверное, у обычного человека от такой сладости ломило бы зубы, но для Кроули и Азирафаэль, и его чертовы поцелуи были идеальны. Он дал себе ровно секунду на размышления, а после схватился за плечи Азирафаэля и поцеловал его в ответ. Все его внутренности стали расплавленным свинцом, но даже в таком состоянии он осознал, что на его щеку легла рука и что его «ангел» вдруг замер. Кроули подумал, что тот наверное испугался, и почти улыбнулся, даже не собираясь отпускать его и для удобства поднимая на ноги. Азирафаэль не думал, что кому-то может быть приятно целовать его. Но Кроули делал это с благоговением, отстраняясь на миллиметр каждые три секунды и глядя в закрытые глаза, наверное, думая, что тот теряет сознание. Кроули целовал его так, будто мог посвятить этому всю свою жизнь. — Утра, — голос Азирафаэля был очень сонным, он приоткрыл глаза, одной рукой потянулся к проигрывателю, сунул в него первую попавшуюся пластинку и укрылся одеялом. Он казался таким умиротворенным, но подсознание уже подсказывало, что что-то не так. — Выглядишь как чертова лампа, — пробурчал Кроули, щуря глаза и пытаясь найти на ковре солнцезащитные очки, за которыми и скрывался от неиссякаемого света, что вырабатывался внешним видом, глазами и улыбкой Азирафаэля. А потом он наклонился и поцеловал его в лоб. Азирафаэль все еще находился в полусне. Проигрыватель издал скрип, а затем из него полились звуки аккордеона. — Дьявол, Ян Тьерсен с самого утра… — Кроули закатил глаза и подошел к окну, чтобы поднять шторы. Азирафаэль недовольно заворочался и спрятал голову под одеялом. Спустя минуту на газовой конфорке уже стояла турка с кофе, а сквозь аккордеон звучало тихое «корица, чтоб ее… ложка сахара… сливки прокисли.» Обычно Азирафаэль всегда знал, что делать, ведь считался умным. Но чтение книг не уберегло его от провала, подобного вчерашнему. И он чуть было не списал все на сон или пьяный бред, в конце-концов не может же Кроули просто готовить кофе и ворчать после того, что сделал Азирафаэль? Он вообще уходил или всю ночь спал на этом жутком диване? Надо было хотя бы плед предложить. Или… Тут Азирафаэль ойкнул, потому что не сообразил, что Кроули спал здесь, на кровати, рядом с ним. — Эмм… — сон очень быстро спадал с Азирафаэля, и он чувствовал, как краска заливает его щеки. Еще немного, и он от волнения заговорил бы на ломаном итальянском, как с ним иногда бывало. — Кофе, — Кроули сунул ему в руки чашку, и эта его безмятежность сводила с ума. Горячая жидкость обожгла Азирафаэлю язык, но он будто и не заметил, с выжиданием уставившись в черные линзы. — Ты злишься на меня? — ляпнул он. — На тебя невозможно злиться. Одной бедой меньше. — Так… ну… — нет, правда стыдно сказать, что ты после каких-то четырех бокалов не помнишь вчерашний день. Азирафаэль помнил только, как поцеловал Кроули, да и маловероятно, что когда-нибудь забудет это. Дальше, видимо, его разум отказался от участия. Ответом на его мычание были глаза Кроули. Очки он снял и засунул в карман рубашки. Кофе дымился в их руках, а в воздухе повисло напряжение. — Ты так и не сказал мне вчера ни слова. — в глазах мелькнуло несерьезное осуждение. — О, я… Если честно, я ни черта не помню. Азирафаэль виновато и искренне расстроенно уставился в чашку, а Кроули прошептал «нет», и взгляд его потух, но тут же загорелся с новой силой. Он улыбнулся фирменной улыбочкой и одним глотком допил кофе. — Тогда начнем с начала.