Вызови меня

***

Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Антон в очередной раз хмурится, прожигая взглядом мобильник. Он очень сильно устал (так, что на уровне инстинктов желал отключиться, дать организму необходимую передышку на час, два — не важно; но нет, не в этот раз, не в этот раз, Антош) и отдал бы всё за одну только возможность сейчас — возможность не чувствовать: сжирающую пустоту, набатом стучащую боль в висках, разъебывающее здравый смысл волнение. В комнате было темно, но глаза всё равно саднило хотя бы из-за тусклого света экрана телефона, на который парень неотрывно смотрел. Да он даже и не моргал, кажется, будто бы боялся пропустить ответный звонок, сообщение (хотя бы то, где будет сказано, что абонент снова в сети). Без толку. Опять, блять, без толку. Как будто он за этот год до тошноты не выучил логичную (из них двоих только для Арсения) цепочку действий: «Пятница — выключенный телефон — ждите не раньше понедельника, да и то не факт, зачем мелочиться-то?». И ебись оно все конём: Шастун, его психика, чувства. Жизнь. Антон и сам не знал, почему каждый раз продолжал так сильно волноваться (если первые несколько загулов понятно — в новинку, но потом-то? почему, Шастун?) Потому что это Попов. И потому что он его… К чёрту. Вот просто в пизду. Парень валится на кровать, последний раз глянув на телефон. 03:14. Суббота. (когда там этот понедельник?) И сил ни на что нет: ни на монологи-упрёки, ни на желание найти и привезти сюда, ни на вопрос «что дальше?». Разве что на таблетку снотворного. Легче. В отключке всегда легче.

***

Когда всё пошло наперекосяк? Ответ однозначный: сразу. Примерно на том этапе, когда рот открылся, изрекая: «Антон», а ему как-то слишком расслабленно ответили: «Арс». Не Арсений, на худой конец, не Сеня, Арс — кратко и до боли в груди правильно для этого места. Так, что хотелось взвыть, но это сейчас, а тогда Шастун физически не мог стянуть с себя искренне довольное выражение лица. Да и зачем? В тот момент об этом он даже не думал. Смотрел, как завороженный, и секунды считал до точки невозврата… Три. Два. Один. чтобы потом крышу сносило; чтобы потом до крови впиваться ногтями в свои же ладони стало нормальным; чтобы потом позорный скулеж побитой собаки назывался «любовью»; чтобы песни Земфиры не казались чем-то выдуманным и далеким; чтобы названивать; чтобы пальцы болели от бесконечных смс; и самое, блять, смешное — чтобы как гребаная девчонка выслеживать его по историям в «Инстаграме» (баров, клубов, друзей, знакомых, да хоть бомжей… просто лишь бы видеть, лишь бы хоть как-то рядом, хоть как-то вместе). Нет, не стыдно, до разрыва грудной клетки необходимо. Пиздец, да? Определённо. Просто «Арс» и языком по губам, заставляя позорно сглатывать, как какого-то школьника. Да и далеко ли ты ушёл от этого, мальчик? Спорно. Но рядом с ним совершенно похуй. Вот совсем. Наверное, именно это стало спусковым крючком для мышеловки, заготовленной судьбой специально для Антона Шастуна: просто «Арс» и взгляд голубых глаз — со смешинками, самолюбием, превосходством. Даже здесь, даже сейчас. Конченая конечная. Он веселился, а устоявшийся мир Шаста рушился, как карточный домик. Просто в очередной раз селяви.

***

В тот вечер (когда всё пошло по пизде) Антон возвращался домой. На заднем сидении автомобиля плескался коньяк в паре бутылок, а рядом валялся пакет с немудреной закуской. Сам же водитель нервно постукивал пальцами по рулю в дурацкой надежде отвлечься. Неужели кто-то до сих пор думает, что это избавляет от назойливых мыслей в голове? Ха-ха. Если не думать, если напиться, то больно не будет. Именно в этот бред Шастун хотел сейчас верить. И ни слова больше. Заявочка на конкурс «Наивных жизнь наебет». Но это уже после. Он остановился на светофоре, устало потирая переносицу и обдумывая первую здравую мысль за последний час: пить в одиночестве — это не по-шастуновски как-то. Друзья? Видеть знакомые лица хотелось меньше всего. Не сегодня. Сегодня ему нужно отвлечься. Развлечься? Пожалуй, да. Чёрный лексус останавливается на обочине трассы, но Шастун стекло опускать не спешит. Трусит? Скорее, размышляет, когда успел пасть так низко. Ведь по щелчку его пальцев любая (любой?) запрыгнет к нему в постель, и для этого совершенно не нужны дешёвые шлюхи с Ленинградки. Размалеванные, гадкие, пошлые. То, что нужно в сложившейся ситуации. Бери и трахай, как говорится, только ничего не подхвати. Наслаждайся всеми прелестями взрослой жизни. Хочешь, вон тебе леопард или, кхм, тигрица. На что у тебя встаёт больше? Отвратительно. Ты сейчас отвратительный. Вдох-выдох. Антон уже хочет со всей силы вдавить педаль газа в пол, чтобы исчезнуть, отделаться от минутного помешательства и вспоминать о нём разве что как о страшном сне, но слышит настойчивый стук о дверное стекло, которое Шаст машинально опускает. Херня. Какая же это херня. — Едем? — С усмешкой, нагло, расслабленно. Как будто так и надо. Как будто нет ничего такого в том, что взрослый невъебенно красивый мужик торгует своей задницей на дороге. Кстати о ней, её как раз и не видно. Маркетинговый ход так себе, Пóпов. Или он рассчитывал увидеть в машине женщину? Враньё. Удивление. Антон испытал удивление, забыл, как дышать, и тупо пялился на него, как на что-то «за гранью». Да он и был за гранью. Этот человек такой, что называется «слишком». Слишком для этого мира, слишком для Шастуна. Слишком подходящий. А что бы и нет? Ты же хотел развлечься. Получите и распишитесь, барин. Купите. Купите любовь на раз. Это же ведь так круто. Купи то, чего раньше себе не позволял. Почему? Да хер его знает. Однако сей факт нужно исправлять, непорядок, когда золотой мальчик чего-то в этой жизни не попробовал. Абсурд. Антон Шастун берёт от жизни всё. Во всех смыслах этого слова. Мозг работать не хотел совершенно. Зато другие части тела хотели. При взгляде на этого мужчину по-другому и быть не могло. Антон прочистил горло. Антону нужна была спасительная разрядка, спасительное тепло, спасительное не одиночество на этот вечер. Спасительный кто-то. Спасительное тело. И коньяк. — Сколько? Этот вопрос повис в воздухе для галочки. Оно и понятно, что деньги не проблема, запроси хоть сотню. — Пять. — Прыгай. Гомофобом Шастун не был. А вот любопытным — это пожалуйста, это сколько угодно. — И ты это, ну, пристегнись. А то и штраф придётся отработать. Антон залип на его губы, облизывая тем временем свои. Херов позёр.

***

В машине было тихо: Антон музыку не включил, а Арс (они уже успели познакомиться) об этом просить не стал. Он вальяжно развалился на пассажирском сидении, нечитаемым взглядом уставившись в окно. Тишина не давила. Впервые в жизни Шастун ощущал, что ему было комфортно молчать в компании незнакомого человека. Ни тебе «какой твой любимый фильм?», «а фрукт?» или «а ты это, ну, какие презервативы предпочитаешь?». Хотя последнее спросить, наверное, стоило. Усмехнулся. Антон время от времени как-то воровато наблюдал за ним, въедаясь в красивый профиль. Взгляд длиной в пару секунд, но пока с головой хватало. Ну что ты, смотри и не стесняйся. Оплатишь ведь даже. Он твой. Выразительные глаза, правильные черты лица и еле заметные морщинки (чтобы их разглядеть, пришлось поднапрячься, а виной всему плохое освещение), которые выдавали их разницу в возрасте с головой — итого плюс минус лет десять. Цепляет. Да ты чёртов извращенец, Шастун. Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы уложить в постель человека гораздо старше себя? Вот Антон — нет, ну ещё десять минут назад нет. — Здесь можно курить? Хотя чувствует, что в салон этой машины дым уже давно въелся намертво. И вместо ответа кивает, а сам пачку свою достаёт, губами сигарету обхватывает и тянется вместе с ней к Арсу и его зажигалке в руке. А тот даёт ему огонь; и то ли тот, что для сигареты, то ли тот, что от взгляда глаза в глаза. Любовь с первого взгляда? Херь. Любовь с первой сигареты? Было во всём этом что-то интимное. Дым обволакивает. И что-то в них убивает.

***

Запоздало усмехается. — То есть просто «Антон» безо всяких там «Александровичей»? — Вполне. Или тебе так больше нравится? Возбуждает? — Да нет, просто привык. — Отвыкай. Сказал так, будто собирался повторить. Бред какой-то. Квартира их встретила теплом, уютом и этим максимально странным разговором, от которого Антону на какое-то мгновение стало неловко, захотелось прикусить язык. Вот что ты вечно несёшь? Арс никак не отреагировал, и на том спасибо. — А «Арс» — это типа «Арсений»? — «Арс» — это типа «Арс». Шастун прошёл дальше коридора и включил свет. Гостиная была совмещена с кухней. Интерьер говорил о том, что в него вложено немало денег, но тем не менее обстановка предполагала, чтобы в этом месте жили, а не сдували пылинки и показывали гостям, как будто это музей какой-то. Шаст жил один, и это было заметно. Не по тому, что здесь было грязно, а-ля женская рука не притронулась, или квартира выглядела не обжито. Нет. Этот факт просто чувствовался как что-то слишком очевидное. — Надеюсь, ты пьёшь коньяк? — На работе? — А это в неё сейчас входит. Антон выкладывает из пакета на стол закуску, ставит бутылку и два стакана, садится, а Арс следует за ним — он медленно закатывает рукава на рубашке, расстёгивает верхние пуговицы и умиротворенно дышит. Здесь было хорошо. На этой кухне. — Почему ты сам подошёл? Почему ты не испугался (чего? кого? нарваться на гомофоба? — ему, наверное, не привыкать. сколько он там в профессии?)? Почему ты рискнул? Почему ты вообще «там» был? Столько этих «почему» роилось в голове, а ведь Шастун вроде как собирался отвлечься. В его мозгу никак не складывался пазл, картинка не склеивалась — картинка под названием «Арс»: как до такой жизни можно дойти? как её можно терпеть? А впрочем, какая разница? В его жизни это всего лишь очередное тело. Просто немного не такое, как всегда. Считай, что вынужденное разнообразие. — Там было холодно. Замёрз. Вот так просто. И даже не ожидаемое «работа такая». Пожимает плечами, а всё, что выдавливает из себя Шастун, — это залпом выпитый коньяк. Не его это дело. Не его. Скоро придётся согреться.

***

Арсений с интересом наблюдает за Антоном, который слишком лениво потягивает выпивку из стакана и как-то бессвязно для практически трезвого человека рассказывает о своих проблемах. Хотя, скорее всего, Арс его плохо понимает только потому, что все озвученные имена (Ира, Стас, Серёга, Дима и ещё целая куча им подобных) ни о чём Попову не говорят, он их не знает, поэтому и путается во всех этих шастуновских россказнях. А тому и дела до этого нет, болтает и болтает без умолку. Была бы у Попова почасовая оплата, так он пищал бы от счастья. А так? А так ему тоже неплохо. Дорогой алкоголь, еда и красивый парень напротив. Что ещё нужно, собственно? Арсений никогда не скрывал, что ему нравятся именно парни. Ему это как-то сразу ясно стало ещё в то время, когда подростки в принципе начинают задумываться о любви и отношениях. И Арса не пугало это никогда. Какая, к чёрту, разница? Для него это проблемой не было, а вот для его окружения — да. Возможно, именно поэтому его жизнь и сложилась так по-блядски. Во всех смыслах этого слова. — А она мне такая… А я… — до мозга Арса доходят обрывки фраз, которые он честно пытается сопоставить, но выходит, мягко говоря, не очень. — Ты вообще меня слушаешь? — Шастун так по-детски фыркает, что Попов слабую улыбку сдержать не может. — Да-да, — отпивает из стакана. — Сука твоя Ирка, сука, — самое главное ему из разговора всё-таки удаётся ухватить, за что Арс готов себе хлопать стоя. Не каждый раз ведь получается. — Уже не моя, — и весь коньяк залпом. — Ну-ну. Так ты поэтому со мной связался? Решил отомстить по всем фронтам, так сказать? Не просто на стороне перепихнуться, но ещё и с парнем? Оригинально, — только вот ему до этого какое дело? Никакого, честно, но этого искателя приключений на свой (спорный вопрос) зад жалко. Пожалеет ведь сам потом, но только поздно будет. Арсений так заливисто смеётся из-за своего предположения, что Антон даже если бы и захотел, то не смог бы разозлиться. — Нет, — отрицательно вертит головой и руками машет, — мне всегда было интересно попробовать. Для меня все эти ориентации — хуйня хуйней, я верю в любовь к человеку. Во влечение к человеку. Тебе либо ебнет в сердце, либо нет, а все эти различия по писькам от тяги к размножению. Влюбляешься ведь не в это. — Шастун изрекает всё это с видом подвыпившего гуру и так внимательно на Арса смотрит, будто реакции ждёт, а тот всё никак тихо посмеиваться прекратить не может. — Интересные у тебя теории, Тош, — прокашлялся, пьёт. — Какие есть. Ну, а ты? — Что я? — По парням или по девушкам? — Как видишь. — Попов как-то неопределённо кухню взглядом и руками обводит: то ли смотри: я же тут, с тобой; то ли — я же работаю, какие тут предпочтения. Шастун на это лишь хмыкает и щедро выпивку в стаканы подливает, будто и не торопится никуда. В спальню, например. Это Арсения удивляет, нет, он вообще такое на своём не скромном опыте впервые видит. И ему нравится, ему сейчас хорошо. Он вообще все эти пьяные задушевные разговоры на кухнях всей душой любит, есть в них что-то такое, что-то до глубины особенное. И это что-то с любым человеком сроднить может. Нет, серьёзно, это много раз проверялось самим же Поповым. Только вот это единение душ — зачастую кратковременный бонус к пьянке. Может быть, поэтому Арсений так часто пьёт? Но сейчас не об этом. Арс понять не может, чего такого в курящем Шастуне, если он от него взгляд отвести не в состоянии? Он ведь и сам курит, его окружение курит, но ему ещё ни разу не приходило в голову смотреть на это как на что-то красивое, землю из-под ног выбивающее. А Попов всё смотрит, а охмелевшего парня это и не смущает совсем. Сколько они так сидят? Две сигареты, пять? Какая нафиг разница, потому что один глазами своими въедается и забывает моргать, а другой продолжает болтать, заедая своё возмущение табаком, ему это нужно сейчас — выговориться. И пусть все его проблемы на уровне детского сада, но маленькому Тоше необходимо, чтобы его с таким внимательным взглядом слушали, пили коньяк и улыбались, изредка губы облизывая. Стрелки часов приближались к половине второго. — Антон, стоп. — Попов из-за стола встаёт и к нему подходит, останавливаясь между широко разведённых ног. Шастун сглатывает и с непониманием смотрит на него — близко, слишком близко сейчас. — Ты это уже по десятому кругу рассказываешь, — он устало улыбается и к нему всем телом жмётся, изучая лицо, запах, тепло, исходящее от парня. — Выдохни, ладно? Сейчас не думай об этом, сейчас это не важно, сейчас… только ты и я. — Ладно… — он ему в глаза смотрит и чувствует, как сердце начинает слишком громко колотиться о грудную клетку. Антон отрывается от Попова и делает последний глоток коньяка, отставляя стакан в сторону. — Ладно, — даже не замечает, как заторможено повторяет это. — Ладно, — теперь Арс улыбается искренне, потому что на лице напротив не остаётся раздражения и недовольства, теперь там только льстившее мужчине любопытство, ведь Шастун выкидывает всё лишнее из головы. Это сейчас и правда не важно. — Расслабься. Шаст прикрывает глаза, когда к нему на колени садится Арс, когда его руки пробегаются по спине, забираясь под кофту. Они почему-то холодные, и парень едва сдерживает себя, чтобы позорно не дёрнуться. Секунда, вторая, третья (а сердце всё ещё тук-тук-тук) — он привыкает, да и пальцы Попова успевают согреться. Антону приятно, Антону хорошо настолько, что он вот-вот сорвётся и будет урчать как двухметровый котяра. Арсений его в уголок рта целует, втягивая в целомудренный поцелуй, словно на вкус пробуя — нравится, это длится всего несколько секунд, но ему уже хватает — хочется не спешить, растягивать, поэтому Попов медленно отстраняется, ловя разочарованный вздох. — Тебе всё ещё интересно попробовать? — Усмешка. — Вот теперь точно да. Очень «да». Антон сам его целует, вспоминая, что он всё-таки взрослый и крутой, а не пятнадцатилетняя тютя. И этот поцелуй не идёт ни в какое сравнение с теми, что были раньше, потому что… Так много этих «потому что»: Арсений не девушка, большинство из которых предпочитают ласку. Он с первых секунд показывает это, отвечает грубо, настойчиво, будто бы соревнуясь, отказываясь подчиняться, главенствуя наравне с партнёром. Арсений умеет целоваться. Вот действительно умеет. Каждое его действие выглядит правильно, уместно, до одури вкусно. Где ты учился, Попов? Шастуну выдержки не хватает, чтобы терпеть его блядские губы, которые каждым движением буквально трахают его рот. У Арсения непозволительно умелый язык, который успевает изучить Антона вдоль и поперёк. У Арсения руки властные, шершавые, грубоватые, и Антон в них теряется, путается, впервые ощущая себя ведомым. И ему это даже нравится. Нравится, когда в кресло вдавливает. Нравится, когда Арс его раздевает. Нравится, когда по шее поцелуями проходится. Нравится, когда укус оставляет. Нравится, когда арсеньевы руки до синяков лапают. Нравится, когда в спальню ведёт и на кровать толкает, нависая над ним. Ему всё это до охуения нравится. — Сверху буду я, — Шастун учащенно дышит. — Правда? — Попов насмешливо изгибает бровь, наклоняясь к его губам. — Незаметно пока. Антон тихо смеётся и его голову в руки берёт, чуть на себя тянет. — Как говорится: «Любой каприз за ваши деньги». — Шастун в глаза смотрит, будто интересуется: задел? Нет? Продолжим. — Да ты подкован. — Целует в уголок рта, ибо болтать совершенно не хочется, Антона бы заткнуть поскорее, а потом… — Или «Чем бы дитя не тешилось…» — Лишь бы Арса потрахало? Да, определённо, да.

***

Антон просыпается первым. Голова гудит, но это ничто по сравнению с приятным послевкусием от вчерашнего вечера. Кстати об этом… Арсений лежит весь такой за гранью возможного красивый в его постели и сладко сопит, лицом в подушку утыкаясь. Он обнажён, а херово одеяло практически ничего не прикрывает, давая простор фантазии (уж лучше бы его не было совсем, да, Шастун?). Благо теперь и с воображением напрягаться особо не надо, такое, даже если захотеть, забыть быстро не получится. А Антон и не хотел, сохранил в памяти каждую мелочь, потому что для него это было важно, почему-то было важно. Возможно, как напоминание о первом таком опыте или об этом чудаковатом мужчине. Стоны, шлепки, скрип кровати, чужие зубы на его шее, в хлам сбившееся дыхание и скулеж, который заводил хлеще любого порно — всё это как в замедленной съёмке проносится перед глазами Шаста, заставляя сглатывать. Он определённо хочет ещё. Ему пиздецки мало. Антону ничего не надо, заберите у него всё, но дайте снова ощутить это податливое тело под собой, с доверчивым взглядом и расширенными зрачками, дайте слушать, как он подобно (?) шлюхе стонет, выгибая спину. Он взгляд оторвать от него не может, не хочет, не видит смысла, поэтому тупо разглядывает, будто видит впервые, и неосознанно тянется рукой, поправляя чёлку, которая лезет Арсу в глаза. Понятное дело, что она ему не мешает сейчас, но Антону просто хочется прикоснуться (почему нет?), поэтому себя он не сдерживает, не думая, что может разбудить. Но Попов так мило морщится, вертится и с явной неохотой просыпается, воруя последние мгновения в царстве Морфея. Разбудил. Шастун улыбается, наблюдая за этой картиной. Арсений даже после сна остаётся Арсением, потому что когда он открывает глаза, то с усмешкой выдаёт: — Неприлично так открыто пялиться на спящих людей, Тош, — он потягивается аки кот, окончательно одеяло с себя роняя. — Думаешь, нам теперь есть смысл об этом говорить? Да и чего я там не видел, не стесняйся, — Антон губу закусывает, а потом, ни секунды не думая, нависает сверху, в глаза заглядывая. Весь его вид так непосредственно выдает: «Хочу ещё. Сейчас». — Ты такой охуенный с утра, так и хо… Арс смеётся, обнимая его за шею. — Ты ещё за прошлое не рассчитался. — А я в кредит, можно? — Можно.

***

Антон едет своей кукушечкой. Окончательно и бесповоротно. И он даже не отрицает этого. Просто… зачем? Сначала он считает абсолютно нормальным тот факт, что практически каждую ночь в его постели оказывается Арс (ему же просто интересно, он в любой момент сможет переключиться на кого-нибудь другого, ага). Шастуну нравится проводить с ним время, нравится касаться, обнимать, слушать, как он заразительно смеётся, и улыбаться в ответ. В этом же нет ничего такого, да? Потом Антон с трудом начинает переносить то время, что они проводят не вместе: дела никакие не делаются, сил на улыбку перед друзьями тоже нет никаких, поэтому они идут лесом, даже Ира, которая неоднократно пыталась помириться, отправляется на хуй, к несчастью для неё, не шастуновский. А ведь когда-то эта девушка значила для него буквально всё, несмотря на их постоянные ссоры (но, по правде говоря, их примирения всегда того стоили, добавляя весомую перчинку в отношения), разные характеры и цели в жизни, однако Антон не будет отрицать то, что им хорошо было вместе до определённого момента. До Арсения. А теперь Шаст видеть её не хочет — переболел, остыл, не нужна. Просто как отрезало. Без Попова плохо, мучительно плохо. Антон готов на стенку лезть от тоски, потому что Арсений пропадает. Всё чаще его просто невозможно найти, и причина лежит на поверхности: Арс чувствует, что отношение к нему изменилось, поэтому и сбегает. Не хочет, не позволяет себя любить, не даёт втянуть в это болото. Да и просто не даёт, а Тоша выть от этого хочет. Нет, он всё прекрасно понимает: роман с проституткой — хуйня, а с проституткой мужского пола — хуйня вдвойне. Но что делать-то, блять? Вот Шастун не знает. Он не понимает, в какой конкретно момент проебался перед Арсом. Что конкретно было изначально дерьмовой идеей: платить ему больше, общаться за пределами кровати или смотреть на него так, будто Попов — это вся его ебаная Вселенная? Про «платить» ему вообще никогда не хотелось думать. Вот вы только представьте, каково вспоминать, что человек, в которого вы влюблены, рядом с вами, только пока на горизонте маячат купюры с несколькими нулями? Если одним словом, то это хуёво. Но если деньги — это то, из-за чего Арс будет с ним, то похер. Шастун смирится, проглотит, заплатит, потому что он того стоит. Его Арс стоит. Потому что без него ничего не хочется; потому что не дышится, не спится; закат уже не такой, а от рассвета блевать тянет; потому что другой не нужен. Он уже себя не узнает — бледная тень, осунулся, улыбку с лица соскрёб и грусть ко взгляду приклеил. Ему говорят: «Ты в порядке, эй?», а Шаст отмахивается в лучшем случае, а если день совсем не задался, то шлёт куда подальше. Не совестно. С ним люди говорить перестают, шарахаются. В наушниках нон-стоп играют сопливые песни из раздела «популярное», а Антону ржать от этого охота — безумно так, с оскалом. Он и не слушал такое никогда раньше, а сейчас готов подписаться под каждой строчкой, потому что хуйня. Какая же ты хуйня, Попов. И каждая эта сопливая песня — ебучая правда, почти каждое предложение — ножом по ранам, грустная музыка и кнопка повтора — слушаем, пока не стошнит нахер, доводя себя до состояния депрессивного овоща. Шастун пытается, нет, правда, пытается какое-то время не думать, вычёркивать из своей жизни этого Арсения, и у него это практически получается, но только вот он сам каждый раз в неё возвращается: отвечает на недельные пропущенные и смс, когда деньги заканчиваются; стонет всегда так, что Антону на повтор ставить хочется; ногтями царапается и отдаётся, как в последний раз, а потом снова пропадает. Исчезает словно по щелчку. Шаст и рад бы избавиться от этого безумия, название которому влюбленность, но не может, это выше его, сильнее. Сколько раз он говорил себе, клялся, что больше трубку не возьмёт, что по той злосчастной трассе не поедет, но всё летит к хуям буквально тогда, когда образ Арса всплывает перед глазами и цепляется словно клещ. Антон понимает, чувствует, что Попов сам считает, что раз за разом уходит навсегда (ну в этот-то раз точно!), а потом снова появляется на пороге его квартиры подвыпивший и такой доступный, с безмятежной улыбкой на лице, что у парня живот в узел скручивается и не отпускает. Ему дурно от Арса, и с каждым разом сильнее. Шастун его всё грубее и грубее в стену вжимает, кусает, целует, лапает, а потом там же трахает так, что у Попова искры из глаз летят и ноги подкашиваются. Они не разговаривают. По душам, о главном, о них. Антон с каждым разом платит ему всё больше, подарки дарит и пытается вытащить за пределы квартиры, чтобы погулять, да хотя бы, блять, в театр сходить, как все нормальные люди, в кино, а самооценка Арса к ебеням летит: он рычит, сопротивляется, мужчиной чувствовать себя хочет, а не содержанкой элитной. Но не может, всё, на что он способен, это задницей крутить, за которую ему и платят. И когда это первый встречный, когда это разные люди, Попов терпит, не думает, не запоминает, но когда это один Шастун, его это душит, по полу размазывает и в самую душу ебёт. Он игрушкой его не хочет быть, собственностью, постоянным плюс один. Шлёт его всегда в мыслях, в лицо, по телефону, а потом снова приходит, потому что выбора-то у него нет, потому что Антон ему платит — много и сразу, потому что на трассе опасно — не покалечат, так в обезьянник заберут, потому что не заработать там нихера, не прожить. А хочет ли Попов жить? Наверное, раз цепляется даже за такое существование. Арс пить начинает ещё больше, ещё чаще. Он смеётся и шутит, что с такой жизнью вместо чая будет лить себе в чашку коньяк и даже не совсем дешёвый (спасибо за спонсорство, Шаст). Беспокоит его это? Нет. Пугает? Нет. Помогает? Да хуй там. Просто так… так немного проще, так времени на подумать меньше. Это как обезболивающее с кучей побочек, но кого это в нашей стране ебёт, когда жизнь говно и люди как сраная кость в горле? Когда он пьёт, то выпадает из реальности или его просто начинает задевать всё меньше, и это примерно то состояние, когда ты в полной заднице, но вместо того, чтобы что-то делать, ты нажираешься и посылаешь этот мир на день-два подальше. И тебе в этот момент хорошо, протрезвеешь — плохо. Повтор. Только вот вечно это длиться не может. Или может, но это уже называется словами «алкоголизм», «зависимость». Попов себя к такому не относит, он же сильный, он сможет прекратить. Только вот сильные от проблем не сбегают. В гробу Арс видел такие теории. Сначала это просто пьянки до утра, потом всё быстро перерастает в целые выходные. Он даже домой не возвращается, перебираясь из одного клуба в другой (надо же, если поискать, можно найти что-то круглосуточное, столица же, как никак, всё для людей). Арс расслабляется так, с головой ныряет в московскую ночную жизнь, и ему нравится: нравится пить, нравится танцевать, пока ноги держат, нравится трахаться в туалете с первым встречным, зная, что это он так захотел, что это было простое человеческое «для здоровья», нравится потом по понедельникам маты от Шастуна читать, как последняя мразь, радуясь, что не только его одного переебывает. А потом снова к Антону идёт и чуть ли не как кот об ноги трётся, чтобы тот не орал, чтобы простил, чтобы за труд его платил и так новый клубный пиздец оплачивал. Арс не может по-другому и пока даже не хочет. Его жизнь — это грязь, которая тянется с самого начала. Он привык так и иного просто не знает.

***

Голый Арсений — это то искусство, которое действительно кружит голову. Серьёзно. Наверное, именно поэтому Антон, сидя на его бёдрах, постоянно к губам тянется, равновесие теряет, не иначе. — Ты красивый очень, — он рукой по его щеке сверху вниз проводит, а затем в сторону, и останавливается на приоткрытых губах. — Очень, — повторяет, облизываясь. — Не боишься такое говорить? А вдруг я цену подниму? — Попов его палец в рот тащит, обсасывает, ни на секунду не прекращая смотреть в глаза. — А торг уместен? — Смеётся. — Неа. Не в этом случае, маленький. — Мудила ты, Сеня, мудила, — Шастун его целует.

***

Они лежат в кровати, впервые за долгое время просто наслаждаясь утром: Арс не рычит, не пытается сбежать и до неприличия покорно принимает шастуновскую ласку: парень перебирает его волосы, запустив в них ладонь, и сам едва не урчит от удовольствия. Ему многого и не надо — лишь несколько минут передышки, тишины, иллюзии нормальности их отношений. Просто ощущать тяжесть его головы на своей груди и мягкость коротких прядей, слушать размеренное дыхание и жмуриться от солнечных лучей. Просто наивно радоваться жизни с ним, которая может существовать разве что в пределах этой комнаты. Потому что Арсений не из тех, кто позволит держать себя за руку в парке; не из тех, с кем вместе готовят ужины на кухне; не из тех, с кем заводят собаку и ходят на домашние посиделки с друзьями. Он может и хотел бы быть «из тех», но в отношении Шастуна это полное и беспросветное табу. Попов на уровне инстинктов рычит, перечит и не подпускает. Но ведь и не уходит, сука, никуда. Потому что выхода нет. Даже херовой маленькой форточки — Антон все закрыл, заклеил так, что даже микробу не выползти. Привязал к себе как юродивую собачонку и держит, держит, держит. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Только принадлежать. Только продаваться. Как кусок мяса в «Пятерочке». Сколько ты стоишь, Попов? Много. Но Антону на это денег не жалко. Его пальцы нежно гладят голову Арсения, словно это какая-то болезненная необходимость — чувствовать человеческое тепло всеми подушечками пальцев. Так нужно. Немного. Ещё чуть-чуть. Молчи. Вот просто промолчи сейчас. Только у Арса на это свои планы: — Если ты сейчас скажешь что-то сопливое вроде: «Я хочу тебя на триста шестьдесят», я тебе нос сломаю. — Скажу. — Сломаю. — Ломай. Только толку-то? Ты уже всего меня переломал, даже склеить нечего. Шастун выдыхает, прикрывая глаза. Он позорно пропустил тот момент, когда вся его жизнь свелась к одному конкретному мудиле. Потому что Попов его ненавидит. Презирает. Не хочет. Но как ебаный мученик терпит. А Антон и сделать ничего не может. В первую очередь не может отпустить. Потому что ну куда он пойдёт? По рукам? По кругу? Дышать начнёт сам? Снова сам? Свободно? Без него? Продолжает покупать и загоняет всё в ебаную задницу. Ох, чёрт, какая шутка.

***

Арсений, сам того не зная, забавно хмурит брови, но вот только Антону нихера не смешно. Вот абсолютно. Он готов лопнуть от напряжения как воздушный шарик, только бы перед глазами не стоял этот упёртый баран. Это невозможно. Это выше всех шастуновских сил. Они спорят на самом деле примерно десять минут, но для Антона и его нервной системы это время тянется как вечность. Ни больше, ни меньше — серьёзно. Казалось бы, чего такого в предложении провести выходные в загородном доме. Там ведь действительно здорово: лес, тишина, озеро. Возможность наконец-то спокойно выдохнуть хоть на пару дней, побыть вдвоём и желательно без заёбов Попова (хотя куда уж без них). Но нет же. Эта питерская (как оказалось) принцесса не упускает возможности показать свой характер, по-своему досадить. — Ты ещё на Бали меня отвези, — фыркает. Дыши, Антон, просто дыши. Это всего лишь Арс со своими охуеть какими остроумными подъёбами. Не впервой же. — Ну почему сразу туда? Я могу отвезти тебя куда угодно. Куда ты хочешь? Серьёзно. Уедем завтра, сегодня, да хоть, блять, сейчас. Шастун устало запускает руку в волосы. Просто согласись. Пожалуйста. — И что я буду за это должен? Отсосать? Блять. — Простого «спасибо» будет достаточно. Не обязательно каждый раз выебываться так, будто тебя в зад что-то клюнуло. Антон трёт глаза, уже совершенно ни на что не рассчитывая. — Ну тут тебе виднее, ей-богу. Похуй. Видимо, не в этот раз. Опять. Снова.

***

— Блять, ты думаешь, для меня будет нормально стать содержанкой молодого пацана. Хотя даже не так… его отца. Как тебе такая моя радужная (ох, какой охуительный каламбур) перспектива, а? На его лице совершенно неприкрытое желание задеть упоминанием Шастуна-старшего. Чтобы больно не только ему, чтобы не так унизительно, не так мерзко от самого себя, от своей жизни. Чтобы обоих размазало, раздавило, а остатки прижало к стенке, да так, чтобы не отпускало. В общую кучу. Их кучу. Смотрите, я не один такой никчёмный неудачник, а ты сам-то что можешь без своей семьи? А ты сам без неё по моим стопам не пойдешь? А чего сто́ишь ты, Шастун? Ты, а не карточка «Сбербанка». Да иди ты нахер со своей благоебительностью. Потому что… потому что… Осознание сказанного обрушивается как железный таз на голову и стучит, стучит, стучит. А мозг как будто в вакууме — ни подумать, ни сказать, ни хоть что-нибудь сделать. Бить руки, с которых ты ешь, по-ублюдски как-то. Сыпать желчью на человека, желающего тебе добра, так же. Но эта песня стара как мир: спасение Арсениев — дело рук самих Арсениев. — О боже, Арс. Просто позволь позаботиться о тебе. Словами «я люблю тебя» бывают такие банальные вещи как: «надень шапку, а то на улице холодно», «позвони, когда доберешься», «не мешай мне вытаскивать тебя из дерьма, в которое ты влез». Последнее равно тому, что сказал Шастун. Ответом «да» иногда бывает трусливый побег из-за взбунтовавшейся в очередной раз гордости и со всей дури хлопнувшая дверь. Только кто признается-то в этом?

***

— Антон, верни мою толстовку, — Арсений усмехается, натягивая на себя штаны. Он сейчас такой расслабленный и довольный, что им обоим по умолчанию хочется, чтобы это не заканчивалось. Это полностью их утро, из которого так и плещется во все стороны нежность — своеобразная, но всё же это она. Шастун лишь отрицательно вертит головой, сильнее кутаясь в тёплую огромную кофту. И как только Арс носит её, если она даже ему великовата? Вопрос. Антон сильнее запах носом втягивает, надышаться пытается чем-то родным. Только вот мало, всегда будет мало. — Я оставлю её себе, — фыркает. — А в чём же я домой поеду? Брошусь голой грудью в объятия января? — Арс бровь приподнимает и на Тошу смотрит — такой домашний, растрёпанный после ночи, от того и развратный настолько, что аж дурно становится. — А я тебя не гоню. Можешь смело перезимовать в этой постели. Со мной. Антон смеётся и в кровати на спину падает, когда Арсений сверху оказывается и глазами своими к этой поверхности намертво припечатывает. Как будто у Шастуна есть хоть какое-то желание вставать. — Я подумаю, Тош. И было в этом что-то на шаг вперёд приближающееся к ответу на вечный шастуновский вопрос: «Переезжай ко мне, а?»

***

— Нет. И ещё раз нет. Арсений смотрит на него, как на ребёнка, который не стесняется творить очередную фигню на глазах взрослого и смышлёного. Но Шастуна, кажется, это совершенно не заботит, потому что он упрямо продолжает гнуть свою линию. — Да, Арс, да. Антон смеётся и вперёд его подталкивает, а когда понимает, что вряд ли получит желаемый эффект, то к себе лицом поворачивает и футболку с возмущающегося Попова стягивает. — Мы не будем принимать вместе ванну, — губы дует как заправская фифочка. — Это ещё почему? Антон на слова Арса внимания не обращает и поэтому уже ремень на его штанах расстёгивает, а тот и не сопротивляется от слова совсем, стоит как послушная зверюшка, своим же словам противоречит, только рожицы возмущённые строит, чем Шастуна веселит. — Это слишком по-гейски, — усмехается, пиздит. Да так, что слишком абсурдно становится, учитывая, что ночами между ними происходит. Антон это всем своим видом показывает. — Ладно. Ладно… — выдыхает, может быть, стоит хоть раз словами всё сказать, а не своими бездонными глазами сигналы в космос посылать, до одури людей путая, потому что в них каждый раз всё — бери и читай, как открытую книгу, но все ли это умеют? Нет. Не понимают, ошибаются. Шастун рядом с ним слепнет, как только что родившийся котёнок, рядом ползает и внимания требует, ласки и в ответ отдаёт, но… не то. Им бы понять друг друга, поговорить. А в итоге то один трусит, то другой. И как в анекдоте получается, что чувства есть, а их понимания — ноль. — Это слишком интимно для меня… — сдаётся и впервые вываливает всё (или хотя бы пытается). — Я… — Это просто ванна, Сеня. — Ещё раз… — не успевает договорить. — Сеня. Шастун его губы ловит и полностью растворяется в этом. Он не хочет сейчас говорить, разбираться, обсуждать. А зря… Он хочет Арсения, он хочет в теплую ванну, чтобы лежать там, пока вода не остынет. Хочет Арса шоколадными конфетами кормить и смеяться, наблюдая, как тот морщится — не любит, но из рук Антона всё равно ест. Хочет в пене того извалять, особенно волосы, чтобы шутить про седину и возраст. Хочет, чтобы от поцелуев губы опухали. И ничего больше кроме этого. Не сегодня. Антон хочет, чтобы просто было, легко. Вот только Арс этого дать не может. У него проблем и тараканов до охуения много, ни одной отравой не вытравить. И Попов сдаётся, потому что в ванну они залазят.

***

— Внезапный блиц! Антон чуть в ладоши не хлопает от восторга, а Арс фыркает и после губы в тонкую линию сжимает, обдумывая очередной бред, всплывший в голове этого парня. — Ладно. Давай свои вопросы, — он старается говорить мягко, пытается улыбнуться, хотя порядком устал. Не от Шастуна, не от дел, у него хроническая усталость, кажется. На самом деле им было сейчас даже хорошо. Подкрадывалось ощущение нормальности. Они кофе пили на шастуновской кухне, Попов — крепкий без молока и сахара, а Тоша (как его называли в такие моменты) — со всем этим добром и шоколадными конфетами вприкуску. В пепельнице тлели сигареты. Антон на него камеру телефона направляет, а эта фифочка сразу плечи расправляет, голову вверх ведёт и языком по губам, чтобы Шастуну совсем не до вопросов было. Но он держится, браво. — Рыба или мясо? — Рыба. — Музыка или фильмы? — Музыка. — Медленно или быстро? — Быстро. — Грубо или нежно? — Грубо. — Алкоголь или сигареты? — Вместе. — Жалеешь о чём-то? — Да. — Парни или девушки? — Парни. — Я или Сергей Зверев? — Ты. — Приятно! — Так я из двух зол… — Любовь или секс? — Любовь. — Любовь к сексу? — Ага. — Ночь или день? — День. — Море или горы? — Горы. — Что тебе во мне нравится? — Мой член. — Не было такого. — Ну, значит, исправим. — Любимая цитата? — «Посылай всех и каждого на хуй, чтоб тебя не послали в пизду». — Автор Арсений Попов? — Есенин, быдло ты необразованное. — Ну… куда уж мне до поэтов-матершинников и питерских царевн. Так почему она? — Так правда жизни ведь. Разве нет? — Да хер его знает, честно. — Как ты любишь меня называть? — Маленький. — Маленький? — Маленький. — Когда? Эй! Давай без этих твоих загадочных улыбочек в кадр. Бесишь. — О да, маленький! Я так больше не буду. Арс хохочет так, что у Шастуна мозг плывет от счастья, расслабленности, этого вечера в целом. Он поддержать хочет — шутить, подкалывать дальше — его, себя, разве важно? Только чтобы слышать этот смех, чтобы льдинки в глазах таяли, чтобы Попов таял. И он шутит как всегда по-своему, ждёт, реакции ждёт, одобрения: — Секс или работа? — Антон… — Снято, Попов, снято. Снято видео или в очередной раз «снят» Арс? Какая разница, если Шастун едва не катится по полу от смеха, не понимая ещё, не догоняя вовремя. Лицо Арса сейчас — это нечто.

***

10 пропущенных вызовов от абонента «Антон». 7 непрочитанных сообщений. Антон, 20:45 Перезвони мне, когда увидишь это сообщение. Антон, 20:47 Хотя бы раз сделай так, как я говорю. Антон, 20:48 Блять, Арс, я волнуюсь. Сегодня даже не пятница. Где ты? Антон, 21:05 Просто скажи, что с тобой всё в порядке. Антон, 22:34 Если ты мне сейчас не ответишь, я приеду. Антон, 22:36 И въебу. А потом выебу. Антон, 22:38 Сука. Шастун и сам не знал, куда он приедет: Попов мог быть где угодно, в любой точке этого огромного города или уже и не в нём вовсе. Он чаще начал замечать его желание исчезнуть, спрятаться, отдалиться. Даже когда они были вместе, Арсений был как будто бы и не тут. Это пугало. Антона это до пизды пугало. Ведь Арс… он стал покорнее, безразличнее что ли, как любимая тряпичная кукла, которую Шаст целыми днями не хотел выпускать из рук. И нет, зависимость парня не пугала, только лишь её объект. Отчасти. Он переживал за состояние Арсения, но не делал ничего, чтобы тот смог выползти из пропасти, в которую сам же его толкал своей… не важно. Антон просто надеялся, что ему ответят. И речь совсем не об смс. Сообщения доставлены. Прочитаны. Ответ так и не пришёл.

***

Что значит найти человека для того, в чьём подчинении находится профессиональная служба безопасности; для того, у кого связи везде; для того, кто знает, «где» искать, вот только признаться не может (себе в первую очередь)? Значит пшик, как пальцами щёлкнуть, не сложнее. Шастун просто видеть это не хочет, чтобы глаза потом до раздражения не тереть в попытках картинку вывести, а толку-то ноль будет в любом случае. Ходишь, ешь, спишь, дышишь, живёшь, в конце концов, и без перерывов видишь это — блядский Попов. И он там, где быть-то его не должно, потому что Антон против. Да любой против. Против такого. Вот только Арс продолжает, как херова истеричка пищит, что никому себя содержать не позволит, что свободу свою не отдаст, что любые отношения ему просто до одного места. Разве что материальные у него на одну ступеньку выше, но всё равно к херам. Кажется, этого человека кроме собственного эго и не интересует ничего. Шаст морщится, губы кривит. Год, гребанный год всё это дерьмо продолжается. А Антон, как наркоман, прекратить не может, за новой дозой бежит и на Арса слюни пускает, ему и повода не надо, так как одного существования Попова по горло для этого. По горло. Смешно. Какого ты родился такой? Такой охуенный. Смотрит на свой телефон и разломать хочет. Прочитал, игнорирует. Где твои манеры, Арсений, которыми ты так кичишься? Или они распространяются на всех вокруг, кроме одного парня на «А»? Здорово. А Антон ведь не трус: себе на горло наступает, но в машину прыгает, едет. Да тут к гадалке не ходи, он и без высших сил чувствует, куда ему нужно. Как-то фоном отслеживает сообщения от охраны, курит и дышать ровно пытается. Не будь там, не будь. В клубах, барах, притонах: да где угодно, блять, но не там. Не унижай, не растаптывай, не плюй в морду, как будто дотягиваешься. Антон ведь всё для него. Он как умеет, как может. Жить с ним хочет, отношения строить. Не понимает, что Попову не просто п о е б а т ь, а поебать, но ещё и страшно. Страшно жизнь свою изменить, открыться, довериться, рискнуть. А зачем? Если на неделе можно работать, а с пятницы по понедельник нажираться в стельку, чтобы выворачивало и чтобы до мутных кругов перед глазами. Через это он чувствует, что живёт. Это его жизнь. Не Шастун, не роскошь, не Мальдивы, не милые записки на холодильнике и до отвращения нежный секс — такой, будто реально любовью занимаются. А ведь Антон пытается, а Арс себе пиздит, что ему не в кайф, каменную глыбу из себя строит, ебаный айсберг. Хорошо хоть не бревно, а то оно ведь тоже в отношениях не участвует. Шаст ловит себя на мысли — убьёт. Не Арсения, нет, а того, кто рядом окажется; того, кто хотя бы тронуть посмеет. Не остановится, озвереет, потому что это его. Его и точка. И Антона пугает то, что эта перспектива его не пугает вовсе, как будто это правильно, как будто так и надо своё защищать, в кровь разбивая чужую рожу. Словно этот кто-то виноват, словно знал, что на эту шлюху пояс верности натянуть пытаются. Шастуна разве это ебёт? Да ему гнев выпустить надо, да дурь из башки выбить. А как — без разницы. Боль физическую почувствовать хочется, чтобы душевную заглушить. Умно, правда? Машина тормозит, а Тоше рычать хочется — утробно, дико, голос срывать и людей от себя отпугивать. Он смотрит и всё ещё видеть не хочет, блевать тянет, к горлу подкатывает. Шастун сигарету об руку тушит, благим матом шипит, но не помогает, не перекрывает, ведь мало, этого слишком мало сейчас, потому что там Арс. Арс, который задницей своей вертит как девица на выданье и улыбается так призывно, что в сердце щемит. Пока не видит… а потом в шоке рот открывает и глазами своими хлопает часто-часто (Антон не видит, чувствует, знает, всю мимику его выучил как детский стишок на утренник, вот только кто Попов на нём? Царевна Всемдаванна?). Обхохочешься, блять. Рядом с ним мужик какой-то трётся, и Шастун его уже заочно ненавидит, потому что Попов рядом с ним слишком расслабленно говорил, потому что поехать с ним собирался, потому что с ним, а не с Антоном. Но он думает об этом в прошедшем времени, и это хоть немного держит ситуацию в равновесии. Ебучее «вдох-выдох» не помогает, впрочем как и всегда, не останавливает, когда парень из машины выпрыгивает и за несколько огромных шагов (спасибо длинным ногам) у своей цели оказывается, смотрит, да так, что у Арсения кости в узел скручиваются. Заслуживает. Он это заслуживает. Но кто-то напряжения и не чувствует, не видит, что что-то не так. — Эй, парень, ты опоздал. Поищи себе кого-нибудь другого, — и от этого тона, из которого так и сочится: «Сегодня его трахаю я», у Шастуна крышу срывает напрочь. — Эта принцесса занята. Мы с ней уже и о цене договорились, шёл бы ты отсюда, а ты… — он на Арса смотрит и подбородок показушно чешет, — со мной. Шастун чувствует — звереет. Хотя, казалось бы, куда ещё больше? — Антон… — В машину. — Антон… — он руку к нему тянет, видимо, успокоить так хочет, но… — В. Машину. Блять. Иди. Он так утробно рычит, что становится действительно страшно. Всем. И Арсений мельком взгляд на Антона бросает, но всё-таки идёт к шастуновскому авто, но не потому что боится получить по роже, а потому что в глаза его не может больше смотреть — в них столько искренней злости, злости, в которой виноват Попов. Это-то и пугает. Вину заставляет чувствовать. Посмотри, до чего ты довёл его. Посмотри. Почему ты такой? Почему ты такая шлюха? Ему же больно сейчас будет из-за тебя, Попов. Не только морально, но и физически. Когда из-за тебя дрались в последний раз? «Честь» твою защищали? Смотри, он вон с кулаками полезет задницу твою отвоёвывать (потому что тот мужик тоже бычится как ебанутый, адекватный бы послал и уехал, а этот нет, этот сам не против яйцами померяться, как будто это хоть что-то изменит). Не надо. Блять, да почему всё так хуёво-то? Не вывозят. Они оба не вывозят всё это. В машину Арс не садится и глаз с Антона не сводит, погружаясь в его безумие с головой. В его? Их общее. — Так он твой что ли? Прости, не знал. Да и не в первый раз мы с ним, — он начинает слишком громко смеяться, что аж слёзы с глаз приходится вытирать. — Сосёт он правда неплохо, но вот в остальном… И я тебе сочувствую. Нет, правда. Это ж насколько всё «там» должно быть плохо, чтобы от такого счастья на трассу сбегать хотелось. Или это у вас брачные игры такие? Только я на них нихера не подписывался вроде. Так что… Абсурд. Это полный абсурд. Абсурд, когда Шастун руку для удара заносит; абсурд, когда наотмашь бьёт; абсурд, когда мужик на земле оказывается, а Антон его как безумец ударами осыпает: бровь, глаз, скула, челюсть, нос, а потом ведь и по телу можно. Только вот не отпускает, легче не становится ни на грамм. Вой не вой, бей не бей, но всё это до отвращения бессмысленно. Только руки безбожно болят и ноги трясутся. Да его всего трясёт. Нещадно, дико, как в первый раз. А он терпит, сплевывает кровь (потому что один раз его все же ударили) и идёт к машине, слабо разбирая дорогу. Для него сейчас всё как в тумане: Попов, машина, подъехавшая охрана и тот мужик, напоминающий кусок мяса. Антон жалеет: жалеет, что не умеет держать себя в руках; жалеет, что из-за Арса крышу срывает; жалеет, что мало… Мало чего? А всего блядски мало. — Разберитесь с этим, — и совсем не нужно объяснять в подробностях, потому что его и так понимают: мужчину в больницу отвезут и денег дадут столько, сколько потребуется. Какая проблема вообще? Как будто на платную тренировку по борьбе сходил. Ещё хочешь? Арсений на Антона не смотрит, он боится его сейчас, зато Шастун срал на это всё, потому что подходит и встряхивает Попова так, что есть слабая надежда на то, что мозги встанут на место. — Антон… Как попугай, блять, сегодня. — С охраной поедешь, потому что я видеть тебя сейчас не хочу. И уходит. В свою машину уходит, оставляя Арса на растерзание собственным мыслям. Слова сказать не даёт. Снова не хочет слушать. Автомобиль с рёвом срывается с места.

***

— Раздевайся. Вот так вот — прямо в лоб и без всяких предисловий. Вполне в духе Шастуна. Арс уже давно перестает охреневать и лишь, морщась, потирает руки, которые только что отпустили два бугая, затолкнув его в комнату. Красные, запястья у него теперь красные. Антон сидит в кресле, потягивая виски и всей своей позой изображая «Мисс расслабленность и непринужденность». Но всё это настолько херня, что он сам едва нервно не смеётся. Да и Попов не верит, видит, как у Шастуна рука на стакане сжимается, что аж костяшки пальцев белеют. А Арсений и рад, что на стакане — с его шеей всё было бы в разы хуже. — Что, так сразу? — Мужчина ведёт бровь вверх, оглядываясь. Они за городом, а эта комната похожа на кабинет — символичное место для разборок в духе обиженного богача, браво, Шаст, браво. Не тупое клише от слова совсем. Хотя в их истории только так и надо, ниже падать уже просто некуда. — А чё нет, Попов? Тебе ли привыкать? — Смеётся так, что зубы от злости сводит, а самообладание по швам трещит. — Я вот только одного не понимаю: чего тебе не хватает, а? Чего ты бесишься, как сука во время пубертата? — Выпивает остатки виски в стакане и даже не морщится. — Денег? Внимания? Может быть, я трахал тебя недостаточно? Отвечай, блять, когда я с тобой разговариваю! — Не моргает, и его глаза сверкают от бешенства, выжигая на лице Арсения не дырку, нет, как минимум бездну, в которую они оба провалятся. Он и не двигается, кажется, но вся его поза говорит о том, что одно неверное слово, и тут же набросится, раздерёт. — Только ты от всего этого отказывался. Из моих рук брать не хотел? — Не вопрос, скорее, утверждение с заявкой на него. — Охуительно. Нет, правда. Так чем же мои деньги тебе не угодили? Пахнут не так? Шуршат недостаточно громко? Почему, Арс? — И в этом столько неприкрытой мольбы, что Шастуну самому становится дурно. Заносит. Вот только язык уже не прикусишь и слов назад не вернёшь. — Или мало? Так ты только скажи! Не стесняйся. Сколько ты хочешь? Сколько ты стоишь, Попов? От кончиков пальцев и до прогнившей душонки. Сколько тебе в морду кинуть надо, чтобы хуйней страдать перестал? Чтобы со мной был? Полностью. И нос свой блядский не воротил каждый раз. — Задыхается. Если бы его попросили ответить на вопрос: «Каково тебе сейчас?», то ответом бы было: «Максимально дерьмово». Да так, что аж тошнит и ноздри от бешенства раздувает. — Или на трассе лучше? Зад свой под первый встречный хуй подставлять? Так может ролевые игры попробуем, раз тебе от разнообразия хлеще вставляет? Хочешь? Из горла. Просто пьёт из горла, потому что к чёрту этот стакан, к чёрту всё — ему бы только паузу в разговоре чем-то заполнить и на Попова не смотреть. Потому что слишком. Его взгляд — это слишком. В глазах напротив непробиваемое стекло трещит и прямиком в рот, в горло сыплется. Харкаться будет, сплевывать — всё то, что Шастун напиздел, чтобы от него же и отделаться, а потом ботинком растереть как что-то мерзкое, никчёмное, нестоящее. — Антон… — Голос хрипит, и руки трясутся, но какая уж теперь разница. Попов с него глаз не сводит, но это не действует отрезвляюще — нихера, наоборот. Ему удавиться хочется после всего, что Шаст нагородил, но он стоит и вроде как поговорить пытается. Интеллигенция питерская. И Шастуну смешно, где-то на задворках сознания смешно, но… вместо этого кинутая пачка денег под ноги и до отвращения мерзкий тон: — Раздевайся. Попову хочется, до слёз из глаз хочется ответить: говорить, кричать, доказывать, чувства свои выворачивать, чтобы Антон наконец-то всё понял, чтобы отъебался, петлю на шее не затягивал, на поводке рядом с собой не держал, но вместо этого психует, рубашку с себя сдирает, чувствуя, как сердце колотится — в пизду; бери давай — выеби. До искр из глаз, до лживого удовлетворения. Тебе же нужно это сейчас, до охуения нужно. А потом… потом пустота, как обычно и бывает. Не остаётся ничего — ни облегчения, ни злости, ни сил. Тупо ноль, как и всё то, что здесь происходит. Антон смотрит, как безумец следит за нервными движениями Арса. Он бы ещё минутой назад далёко послал людей, называющих определённые части тела искусством (ну что за бред малолетнего?), но сам сейчас словно школьник залип на поповские пальцы, разделывающиеся с пуговицами. Да и вообще, его руки в целом — эстетика. Личная эстетика Шастуна. Арсений рубашку кидает ему под ноги и с вызовом смотрит в глаза: — Доволен? — Нет. Дальше. Смешок. Шаст в кресле сидит и смотрит, смотрит, смотрит: Арс справляется с ремнём, ширинкой — машинально, заучено. Антону, может, и хотелось бы по-другому (с ним), но не сейчас. Сейчас лишь на место поставить хочется, гвоздями к полу прибить, чтобы свободы никакой и выбора. Чтобы против идти не смел. Чтобы только его. Чтобы только с ним. Чтобы в безопасности… А не там, нет. Не с кем попало. Это не для Арса. Не для его Арса. А он упрямится, помочь не даёт. Гордый. Пиздец какой гордый его Арсений Попов. Шастуну собственная кожа жмёт, и дыхание в конец перехватывает, когда на мужчине напротив всё больше обнажённых мест появляется. В висках стучит, и нервы ни к чёрту. От эмоций разрывает, колотит, разъебывает. Перед глазами картинки: трасса, Арсений, чужая машина, потные руки, ловкие пальцы, шлепки. Сердце предательски падает в пятки. Не думай, не надо, не стоит. Мотает головой, избавиться хочешь, вот только въелось — не ототрёшь. — Я не хочу, чтобы ты… — соберись, — трахался с кем-то там. Ты мой, знаешь? Но это не звучало сопливо, как во всех мелодрамах страны. Собственнически скорее. И это действует на Попова отрезвляюще, заставляет гордость свою куда подальше засунуть, потому что это Антон… Арсений сам подходит, смотрит так, что Шастуну в его глазах успокоительные таблетки мерещатся (зубы перестаёт сводить, удивительно), на колени опускается и руки свои к ремню тянет, что аж пиздец. По-другому и не назвать это никак, чтобы кратко, лаконично, по делу. В глотке пересыхает, и Шаст едва воздух не ловит как рыба. — Почему, Арс? Я ведь всё для тебя сделаю. Слышишь, всё… Я же… Я… Хрипит так, что слова вылетают, как нечто бессвязное, дикое. Как и сама суть. Что ты несёшь? Что ты в очередной раз несёшь? — Расслабься. Я здесь. Тише. Его пальцы бедро так поглаживают — невесомо, бережно, будто и не касаются вовсе. Но нет. Этого мало, но в то же время до поехавшей крыши много. Успокоить. Арсу просто нужно его успокоить. Потому что это больно, когда человек из-за тебя с ума сходит, нормальности ручкой машет и чуть ли не в рот заглядывает. И не важно, что сам виноват, не важно, что тебя растаптывает. Попов ведь добрый, блять. Сердечная проститутка. Кому расскажешь — не поверят. — Сейчас. — Сейчас. Не раньше, не потом. Сейчас. Язык. Язык у него ласковый. И знает, как Антон любит. Арсений всё уже знает. Про него, не про других. Других и нет для него толком. Да и сбегает он не от него. От себя.