Все воспоминания - сухая смесь

Прямо перед ним – припорошенная пылью деревянная дверь. Доски рассохлись, между ними щели грязные, как все в этом квартале. Чуя морщится, уже жалея, что повёлся на это объявление в газете, как дурак, опускает руку, занесенную для звонка. Снова поднимает и решительно жмёт на кнопку. За дверью отзывается звонкая трель. Шаги, лязганье замков, кошачий мявк. На пороге женщина не первой молодости. - Добг'ый день, молодой человек. Картавость чуть царапает ухо. Женщина оценивающе окидывает его взглядом, задерживается на дорогих часах, ботинках из хорошей кожи, после чего становится словно официальнее. Отряхивает старенький фартук, трясет челкой: – Пг'ошу за мной. Чуя – нечего делать – следует за женщиной по извилистому коридору. Они пропускают несколько дверей и дважды поворачивают, потом она останавливается у неожиданно крепкой, новой железной двери, перебирает связку ключей на поясе, несколько выбирает и открывает ими целых четыре замка. Чуя мельком удивляется такой осторожности, потом дверь распахивается – и в нем не остаётся ничего, кроме изумления. Перед ним совершенно неожиданный, неуместный в старой квартирке в непрезентабельном районе высокий зал, до потолка метра четыре, не меньше. Весь он занят стеллажами с небольшими железными банками примерно на пол-литра. Масштабы впечатляют. Чуя проходит вслед за хозяйкой в просторное помещение, останавливается, чтобы оглядеться. – Мой даг' позволяет кг'исталлизовать воспоминания всех людей в г'адиусе тридцати километг'ов в пог'ошок. Это даёт возможность пг'осмотг'еть их в любое вг'емя с полной детализацией. Конечно, это не бесплатно – мне же нужно как-то заг'абатывать на ког'м для кошек, – женщина смеётся, отчего ее лицо становится похожим на сушёную сливу. – Я обычно не отказываю клиентам ни в чем. Но одно пг'авило у меня есть: я не выдаю чужие воспоминания. Теперь на ее лице написан вызов. Подбородок вздернут, у губ пролегла упрямая складка. Чуя отвлеченно думает, что в молодости она наверняка была очень красивой и своенравной... но важно сейчас не это. Он пришёл сюда за кое-чем довольно конкретным. Вздыхает. Да, хозяйка этого места и этого необычного дара явно опознала в нем мафиози. Такие, как он, обычно приходят, чтоб выбить нужную информацию. Интересно только, как она собралась ее защищать?.. не суть. Сегодня он не за этим. Вздыхает. Отвечает ей: – Не волнуйтесь. Я здесь исключительно за своими воспоминаниями. «Все воспоминания – сухая смесь, растираешь пальцами, погружаешь лицо в ладони» – Эй, Дазай. Тот оборачивается. Молодое лицо, в те годы почти детское, только холодные глаза предают мягкий овал щек, выдают все, что пришлось юному мафиози повидать. Дазай-то оборачивается, да вот Чуя, вставший на одно колено, запнулся на полуслове. Черт, еще ведь не поздно притвориться, что он присел завязать шнурки? Ведь то, что он задумал – гребанный слащавый бред. Они, два крутых парня, лучшие из лучших в Портовой мафии, самые талантливые, занимающие в преступной иерархии высокое не по годам положение, сам он, брутальный Чуя Накахара, и с вот такими сопливыми глупостями… Но отступать поздно. Благородный муж не отступает ни при каких обстоятельствах, так что Чуя все же извлекает из кармана плаща бархатную коробочку, открывает трясущимися пальцами. Он опускает веки, прикрывает глаза густыми ресницами, чтобы не видеть выражение лица Осаму. Тот наверняка будет либо в бешенстве, либо в ужасе… а скорее всего, рассмеется в своей обычной манере и превратит все в шутку. Накахара молится, чтобы вся эта нелепая ситуация закончилась поскорее – о, уже похер, с каким исходом – главное, чтобы он смог пойти по своим делам, отвлечься, забыть о реакции Дазая, ведь, какой бы она ни была, она явно не будет положительно… – Я согласен. Чуя, изумленный, поднимает лицо, смотрит на Дазая широко распахнутыми глазами: – Э… серьезно? – Ну конечно, – Осаму ласково улыбается. Повязка на его лице сползает чуть в сторону от этой улыбки. – Я, конечно, и не надеялся, что ты когда-нибудь предложишь, но я буду счастлив стать твоим мужем. Так они, семнадцатилетние, безрассудные, поженились на портовой набережной в тот ветреный день. Без свидетелей, регистратора, гостей и праздничного торта – просто надели друг другу кольца, купленные Накахарой, на безымянные пальцы, скрепили это поцелуем – страстным и самую малость отчаянным. Эмоциональную окраску их отношениям каждую секунду задавал Дазай. Чуя не то чтобы был против. Волны мягко шумели, плескались о пирс, мелкая водяная пыль окатывала их с Дазаем – Чуя заметил все эти составляющие окружающего мира только когда оторвался от губ Осаму. Тот любил мятные конфеты, потому поцелуи с ним потом долго еще холодили губы и язык. Над ними трепетал на ветру флажок в форме рыбки. Сегодня Накахара отпросил их обоих на весь день, так что вся мафиозная суета: убийства, расследования, спецоперации, слежка, – все осталось вне; здесь и сейчас есть только они друг для друга. Чуя попытался охватить это мгновение целиком: ветер, гудящий в ушах, вкус поцелуя, прохладный металл кольца на левом безымянном. Чуя – абсолютный абсурд – предложил Дазаю Осаму выйти за него. Тот – бред еще больший – согласился. Они стоят, облокотившись о перила, все происходящее кажется волнительным сном. Чуя украдкой ущипнул себя за запястье – нет, не проснулся. Его плеча касается теплое плечо самого важного для него человека, который сегодня согласился стать его мужем, быть для него родным, более того – как он сказал? – «я буду счастлив»... От всего этого сердце заходится в ликовании. Чуя знает, что совершенно безнадежно влюблен. Иногда это даже больно, но он надеется, что это никогда не закончится – пусть даже принято считать, что любовь подростков недолговечна. Трудно считать подростками тех, на чьих руках столько крови. Чуе наскучивает стоять просто так, глядя на разбивающиеся о бетон морские волны, так что он делает шаг к Дазаю, разворачивает его к себе лицом, обнимает за талию, ведет носом вверх по шее. Вдыхает умопомрачительную смесь из запаха его кожи, соленого морского ветра, хвойного одеколона. От этого всего кружится голова, а может, и от близости теплого, стройного тела. Накахара аккуратно прикусывает мышцы на боковой поверхности шеи, пока что несильно сжимая зубы, ощущая, как под его пальцами напрягается чужая спина. Ладони Осаму с нажимом проводят по его плечам, сжимают ткань пиджака. – Муж… – голос Дазая задумчивый, глаза смотрят куда-то вдаль. – А? Тебе что-то не нравится? – с вызовом (на самом деле внутренне жутко волнуясь) спрашивает Чуя. – Вовсе нет, – Осаму качает головой, чуть улыбаясь, прикрывая глаза. – Это непривычно. Но приятно. Я рад. Пальцы Дазая цепляют рыжие пряди, заставляют запрокинуть голову, чтобы удобнее было наклониться за поцелуем: дразня, провести языком по нижней губе, куснуть ее, а затем прильнуть ближе, целовать глубже, долго не отрываясь друг от друга, пока не начнет покалывать губы, словно электрическим током. Чуя здесь и сейчас искренне горд, что хватило духу предложить Дазаю стать еще ближе. Узкие ладони вытягивают рубашку из-под ремня брюк, проводят по бинтам на спине. Накахара думает, что этот день, возможно, станет самым счастливым в его жизни, но потом мысленно перебивает себя: нет. У них с его – мужем – будет еще очень много самых счастливых дней... – Сэг’, вг’емя вышло. Я ничего не имею п’отив, конечно, но пег’едозиг’овка в самый же пег’вый г’аз ничем хог’ошим не закончится. Вы доведете себя до пг’иступа… Окружающий мир возвращается пугающе быстро – вот Чуя смотрит на освещенное закатным солнцем лицо Дазая, вот уже вокруг него лишь стеллажи с железными банками. Судорожно вдыхает затхлый, пыльный воздух склада, у которого ничего общего нет с соленым и влажным воздухом порта. Закрывает лицо руками и дышит, дышит какое-то время, пытаясь успокоить бурю в груди. Взяв себя в руки, поднимает взгляд на хозяйку этого места, чей необычный дар вернул ему сегодня самый счастливый момент его жизни – пусть всего на – проверяет часы – сорок минут. Господи… Он внезапно понимает, почему она не боится мафиози: попробуйте тронуть ту, кто владеет таким мощным наркотиком, как воспоминания. Сейчас он и сам готов защищать ее, чуть что, не жалея собственной шкуры, лишь бы снова иметь шанс вернуться в свое прошлое. Чуя встает, отряхивает брюки и плащ. Ему хочется уговорить ее на второй сеанс, умолять, если потребуется, но еще в начале их встречи она объяснила ему, что так нельзя – может серьезно повредить нейронным связям, перевозбудить участки коры и привести к эпилепсии – он не сильно вникал, но принял к сведению то, что это нельзя повторять слишком часто. Однако его уже ломает, сложно придумать отраву страшнее. Накахара ненавидит быть зависимым. Быстро сует ей две сотенные зеленые бумажки и направляется к выходу. Хозяйка – Кэти Флинн, Чуя вспоминает наконец ее имя из газетного объявления, – тактично молчит, но сейчас даже это раздражает. За его спиной щелкают дверные замки, когда он выбирается на грязную улочку в гуще портовых трущоб. Он позволяет себе завыть и проломить кулаком дощатую стену какого-то барака только тогда, когда отходит от ее лавочки на три квартала.