Лебединое озеро

– Валер, а пошли на балет? Легасов, напряженно сидящий в ожидании приема у Горбачева, дернулся, услышав внезапное предложение Бориса. За те полчаса, что они вместе провели здесь, Щербина практически не проронил не слова и о чем-то сосредоточенно думал, будто решаясь сказать что-то важное. Валерию это было только на руку, так как он хотел в очередной раз проверить свои записи о прошедшем докладе в Вене, которые он должен был озвучить генсеку. Прозвучавшая в тишине фраза как будто отдавалась эхом от белых стен длинного холла, от чего казалась еще более пугающей. – Что, прости? Какой балет? – Завтра в Большом дают «Лебединое озеро». Не хочешь пойти со мной? Валерий удивленно покосился на Бориса. Тот выглядел абсолютно спокойным, будто только что спросил какую-то ерунду о погоде. Что за странное приглашение ни с того, ни с сего? В последнее время, после возвращения из Припяти и прошедшей конференции, они с Борисом крайне редко виделись и то, обычно по всяким государственным делам. До поездки в Вену требовалось не только подготовить достойный доклад, но и в деталях разработать «линию поведения в капиталистической стране», которую могло бы одобрить правительство и дать разрешение на выезд. Казалось бы, у них с Борисом больше не было причин видеться. А Валерий безбожно тосковал по временам, когда они почти все время были вместе. – Зачем это нужно? Борис тяжко вздохнул и отвел глаза. Не очень-то ему хотелось говорить истинную причину данной просьбы, но без правды Валера точно никуда бы не пошел. Перед ним бесполезно юлить и скрывать что-то, Легасов этого просто не примет. Однако, главным поводом для самого Бориса стало далеко не правительственное задание. – Завтра приезжает французская делегация, а всех важных иностранцев, как ты знаешь, обязательно водят на русский балет . Мы с тобой должны там быть. Хотят выразить уважение ликвидаторам Чернобыльской аварии, будем там как главные представители. Легасов поник и отвернулся. Ну конечно, зачем еще там, среди партийной верхушки, в самом знаменитом театре во всем СССР, он мог понадобиться. Чтобы ему (читай – партии) засвидетельствовали свое почтение, а он сам с восторгом рассказывал о поездке в Вену, о которой сейчас трубила почти каждая советская газета. Разумеется, Боря просто выполняет указание правительства, ничего необычного. Борис обратил внимание, что двое людей, стоявших в конце холла, пошли к окну, вероятно, заметив на улице что-то неладное. Воспользовавшись моментом, он склонился к уху Валеры и прошептал: – А еще мы будем сидеть в ложе бенуара совсем одни. Я соскучился. Валерий слегка покраснел и уткнулся в свои бумаги. Спустя некоторое время он едва слышно пробормотал: – Я тоже. Борис вернулся к своему прежнему невозмутимому состоянию и продолжил: – Так значит, ты будешь? Машина заедет за тобой в 17:30. Легасов с теплотой взглянул на лукавое выражение лица Щербины. Конечно же, он будет.

***

Валерий чувствовал себя здесь, в Бетховенском зале Большого театра, крайне неуютно. Казалось, он был здесь абсолютно лишним, как сломанная шестеренка, которая никак не вписывается в стройный механизм партийной машины . Никогда в своей жизни Легасов не видел такого количества членов правительственной верхушки. Министры, их заместители, председатели, и далее по списку. Все общаются между собой, обсуждают какие-то важные друг для друга темы, улыбаются местным шуткам… Валерий никогда не любил большие скопления народа. От участия в майских демонстрациях он всегда всячески пытался откреститься, под предлогом большой загруженности в университете, а одна мысль о совместной вылазке на природу со своими университетскими знакомыми вызывала тоску . При всем при этом, его коллеги-ученые не были плохими, или уж тем более глупыми людьми. Просто ему всегда было комфортнее одному. Однако сейчас, пребывая в этом величественном зале среди огромного количества людей, он ощутил сильнейший прилив одиночества. И ему это почему-то совсем не нравилось. Легасов видел Бориса где-то неподалеку. Он выглядел, как всегда, с иголочки: вычищенные до блеска ботинки, идеально сидящий костюм, правильно подобранный галстук, ровно зачесанные назад седые волосы. Щербина прекрасно вписывался в весь этот помпезно-партийный антураж, от чего Валерию было немного не по себе. Казалось бы, будто и не было этих двух месяцев, проведенных в Припяти, сначала просто в одном номере, а потом уже, в объятиях друг друга. Смотря в суровые ледяные глаза Бориса, обращенные на кого-то другого, Легасову иногда казалось, что ему все привиделось. И взаимные чувства – это просто больная фантазия умирающего академика. По бокам залы стояло много людей, в которых Легасов признал сотрудников КГБ, однако, он ничуть не удивился этому. В конце концов, здесь присутствовала французская делегация, кто знает, кому и что они захотят рассказать здесь. Или же, наоборот, взять самого Валерия, например. Как только он прибыл, его сразу же представили первой леди Франции, ради которой, во многом, все здесь и собрались. Легасов с неловкой и немного неестественной улыбкой выслушал леди Миттеран*, которая так восхищалась «милым русским академиком, пошедшим на амбразуру в Чернобыле, ради того, чтобы спасти весь мир от смертельной угрозы». Валерий натужно заверил ее, что такой ужасной атомной катастрофы больше не повторится, и поскорее отошел в сторону, к самой дальней стене. Он действительно боялся, что не сдержится и скажет что-то ненужное, и тогда реакторы уж точно не починят. Хотя, их и так не починят. Наверное… – Ты так и не научился правильно носить галстук. Хочешь, я поправлю? Валерий поднял взгляд и встретился с голубыми глазами Бориса, которые больше не казались такими чужими. – Не стоит, сам справлюсь. Возможно, ответ получился слишком резким, но Легасов почему-то злился. Не то на себя, что ведет себя как обиженный ребенок, не то на Бориса, который заставил его прийти сюда, непонятно зачем и теперь задает глупые вопросы. Щербина, вероятно, почувствовал, что Валера не в настроении шутить и постарался исправить свою оплошность: – Послушай, если тебе здесь не нравится, мы можем пойти в зрительный зал. Пока там очень мало людей, все тут. Легасов молча кивнул и последовал за Борисом.

***

При виде главной сцены театра на Валерия почему-то нахлынули воспоминания. Когда он уже учился в московской школе, мама захотела сводить его на балет. Ему было тогда лет четырнадцать, или пятнадцать, и как-то совсем не до театров. Однако, было решено, что мальчику, помимо научных изысканий, необходимо и культурное просвещение. Он смутно помнил, на что они ходили (кажется, это все-таки был Щелкунчик), и единственное, что засело в его памяти, так это бодрящий Русский танец, который исполняла балерина в ослепительно-яркой красной пачке. В целом действо не произвело на Валерия какого-то особого впечатления, и уже во взрослом возрасте, он не считал нужным тратить на это свое время. Легасов кинул взгляд на Бориса, который в этот момент внимательно всматривался в зрительный зал. – Борь, а ты сам любишь балет? Щербина нервно усмехнулся. – Полюбишь его, как же. Особенно когда приходится смотреть по нескольку раз одно и то же, причем нередко с одними и теми же исполнителями. Это часть моей работы. Хотя, – Борис повернулся к Легасову с легкой полуулыбкой, – я очень рад, что сегодня ты здесь, со мной. Возможно, это как-то изменит мое отношение к балету?.. Легасов тоже решил обратить внимание на зрительный зал постепенно, который начал наполняться людьми, и Валерий внезапно для себя отметил, что публика отличалась от той, что он видел в зале приемов. Ему это нравилось, так как он комфортнее чувствовал себя среди простых людей. На балконах второго и третьего ярусов можно было заметить рабочих, специально надевших свой лучший костюм на такой случай, а в амфитеатре – даже мам с детьми. На галерке, кажется, виднелись головы студентов. Неужели в Большой театр так просто можно было попасть? Да еще и на спектакль с такими важными иностранными гостями? В прошлый раз, помнится, Валерий сидел на самом верхнем, четвертом ярусе, однако даже эти, далеко не самые удобные билеты, его матери удалось достать с большим трудом. Неужели, жить советскому человеку становится лучше?.. «Социализм с человеческим лицом»? Так, кажется, говорил Дубчек в 1968**. За своими размышлениями Легасов не заметил, как между ним и Борисом опять повисло молчание. Глупо, наверное, тратить драгоценное время почти наедине на пространные размышления. Хотя, сложно, конечно, назвать это уединением, когда за дверьми стоит КГБ. Хорошо, хоть за дверьми, а не на соседнем стуле. – Мы так и будем молчать? Или я зря настоял на том, чтобы в нашу ложу никого больше не подсадили? Борис будто прочитал его мысли. Валерий решился начать с чего-то нейтрального, но все-таки занимающего его мысли в данный момент. – Откуда здесь так много простых граждан? Неужели каждый может прийти посмотреть спектакль вместе с правительственной делегацией? Щербина нахмурился. Ему по-прежнему не хотелось говорить о работе и, особенно, напоминать Валере о Чернобыле. – Это ликвидаторы, которые уже уехали из Припяти, а также семьи тех, кто до сих пор остается там. Помнишь, я тебе говорил, что сегодня будет выказано нечто вроде дани уважения участникам ликвидации Чернобыльской аварии . Легасов удовлетворенно кивнул. Что ж, это логично. Ничего в этой стране не меняется. Сегодня мы об этом повспоминаем, почтим память, а завтра опять обо всем забудем и будем спокойно работать на опасных РБМК-реакторах и отправлять молодых людей на смерть. Валерий почувствовал, как Борис накрыл его руку своей ладонью, будто бы успокаивая его. Легасов вздрогнул и с подозрением покосился на закрытые двери ложи. Щербина заметил его взгляд и прокомментировал. – Не беспокойся, для нас с тобой сегодня эта ложа – одно из лучших мест, где можно нормально поговорить. Поэтому давай просто не будем о плохом, – Борис замолчал, не отрывая глаз от Валерия. Легасов не любил эти игры в гляделки, поэтому очень быстро отвел взгляд. Он все еще вел себя как смущающаяся шестнадцатилетняя школьница. Разочарованно вздохнув, видимо, ожидая какую-то реплику в ответ, Щербина продолжил: – Расскажи мне что-нибудь. Я хочу послушать твой голос, пока все еще не началось. А то уже второй звонок прозвенел. Как твое здоровье? Успехи, – Борис замялся, ибо он ведь давал себе зарок не говорить опять о Чернобыле, – в научной работе?.. Как ты, в целом? Давай просто поговорим. Валерий посмотрел на него с грустной улыбкой. Такие простые и глупые вопросы, на которые есть такие же простые и глупые ответы. Здоровье – плохо, уже волосы начали выпадать. Успехов – никаких, только куча вычислений, ведущих к одному очевидному ответу, который никто не пожелает услышать. Он сам – отвратительно, потому что внезапно влюбился на старости лет в этого седовласого партийца и теперь не знает, что с этим делать. Куда не кинь, везде клин. – Наверное, неплохо, – отвернувшись куда-то в сторону, Легасов добавил: – Если не считать того, что мы с тобой оба умираем. А я, в особенности. Борис будто бы и не услышал последних фраз академика. Он всматривался в лицо Валерия, пытаясь понять, что тот на самом деле пытался ему сказать. Вот только не мог Щербина ничего увидеть, так как Легасов отчаянно пытался скрыть за этой, возможно, глупой улыбкой всю свою боль. Ему все чаще казалось, что их и до того хрупкие, так осторожно выстраиваемые отношения разбились здесь, в Москве, в дребезги. И теперь, не то, что пары взглядов не хватало, чтобы все объяснить. Слова почему-то тоже не находились. Все очень резко усложнилось, поэтому обыденное «люблю», так часто витавшее в воздухе раннее, будто бы разъел московский туман. Валерий часто проговаривал про себя дома, что он хотел бы сказать Борису при личной встрече без лишних ушей. Однако в данный момент, ощущая на себе этот требовательный взгляд голубых глаз, Легасов испугался за свои чувства, так рвущиеся наружу. Хотя, все же отважился на один вопрос: – Борь, почему ты хочешь поговорить здесь и сейчас? Щербина кинул взгляд на свои часы, как вдруг прозвенел третий звонок, и зал начал постепенно темнеть. Борис склонился к Легасову и прошептал: – Потому, что это нужно мне. И тебе, в конце концов.

***

Говорят, каждый может найти в произведении искусства, особенно драматическом, что-то очень важное для себя. Какую-то тему, которая будет затрагивать именно его душу, вскрывать самые глубокие нарывы на сердце. Борис был на Лебедином озере уже раз десятый точно, но с таким дорогим для него человеком – впервые. Щербина будто бы и не слышал звуков празднеств дня рождения принца Зигфрида, не замечал прекрасного мастерства артистов, а лишь внимательно наблюдал за мрачнеющим выражением лица Валеры. Легасов с содроганием сердца следил за происходящим на сцене и ему буквально становилось не по себе от того, что он мысленно переносил сюжет на реальную жизнь. Вот он, его принц Зигфрид, веселится среди себе подобных, подыскивая себе невесту. Наверняка, у Бориса есть жена, просто они о ней никогда не говорили. Без всякого сомнения ему было спокойнее среди таких же, как и он, аппаратчиков, а не рядом с неловким академиком, постоянно говорящим неудобную правду прямо в лицо. Разумеется, куда проще любить жизнь под полуденным солнцем, освещающим про́клятую Припять или равнодушную Москву, нежели под покровом ночи, вдали от КГБшников поглядывать друг на друга украдкой во время прогулки и касаться, будто бы случайно. Глупо, наверное, однако Валерий буквально пропускал через себя картины, придуманные великим композитором много лет назад. Щербина давно уже заметил, что Валера с начала спектакля ведет себя как-то странно, поэтому легонько дернул его за плечо, пытаясь добиться ответа. Легасов повернулся к нему, и, мимолетно улыбнувшись, прошептал одними губами: «Прямо как ты», кивая на сцену. Борис немного опешил. Что он хочет этим сказать? Что Валерий видит в этих вымышленных героях их самих?.. Когда начался второй акт, и на сцене появилась принцесса Лебедь, прекрасная Одетта, лицо Легасова будто бы озарилось. Неужели еще не все потеряно, и даже его Зигфрид, очарованный прелестями мирской жизни, может полюбить лебедя? Нет, даже не лебедя, а скорее гадкого утенка, обреченного на вечное одиночество, спрятавшегося от жестокого мира в собственной скорлупе? Может быть, лебедь зря сомневается в любви принца? И они смогут когда-нибудь пройтись вместе под ласковым солнечным светом Москвы, так часто скрытой за туманами? Борис начал внимательнее следить за происходящим на сцене. Ему казалось безумством проводить какие-то аналогии, хотя он все же этим занимался. В каждой сказке, как и в жизни есть свои злодеи. В спектакле эта роль четко отведена Ротбарту, который заколдовал несчастную Одетту и превратил ее в лебедя. А у них с Валерой – кто? Партийная бюрократия? КГБ? Государство? Или может, проклятый советский режим? Ротбарт исчез со сцены, и влюбленные поклялись друг другу в вечной верности. Наступил день и девушки, превратившись в лебедей, улетели. Занавес опустился, начался антракт. Борис кинул взгляд на соседнее кресло и, увидев там лежащую программку, попытался спрятать ее. Далеко не секрет, какой финал ждет Одетту и Зигфрида. Может быть, Валере все-таки это неизвестно?.. – Не стоит, я и так знаю, чем все закончится. Что у них, что у нас с тобой, – произнося эти слова, Легасов выглядел крайне умиротворенным, – Мы все умрем, вопрос лишь когда – сейчас, на сцене, или через пять лет. Борис удивленно вскидывает брови. Ведь только у Чайковского все вышло так трагично, разве они не могут что-то изменить?..

***

Третий акт уже Щербина смотрел с беспокойством. Танцующие на сцене гости, правда, уже не волновали обоих. Ведь это просто мишура – полузнакомые люди, чье мнение никого, по сути, не интересует, сомнительные чиновники, раздающие бессмысленные приказы, «компетентные» органы , чей долгий век властвования уже подходит к концу . И вот на сцене появилась роковая Одиллия, в черной пачке. Кто она, та, ради которой принц бросит своего лебедя? Борис шепчет одними губами: «Я не предам». Валера отвечает, так же беззвучно: «Я знаю». В противовес этому, Зигфрид на сцене признается в любви Черному лебедю. Борис отворачивается от сцены, не желая этого видеть. Он уже жил в этой истории, объединившей сказку и реальность. Разве сможет его лебедь это пережить? Один, как Валера всегда и жил, но теперь, познавший любовь? Они оба знают, что не смогут быть вместе вечно. Да какое там вечно, спектакль закончится, а после этого разойдутся по домам, и вряд ли увидятся до суда. А что будет там, на этом суде? Борис успел узнать Валеру слишком хорошо и понимал, как тяжело дается ему ложь. Он не сможет защитить своего белого лебедя. Силы Ротбарта слишком велики. А как соблазнительна Одиллия. Эта черная пачка, хищный взгляд, напористые движения… Вот она, его слабость. Власть . Борис сможет отказаться от нее, ради спасения своего лебедя . Но поможет ли? Обман раскрывается, и Зигфрид, заламывая руки от отчаяния, спешит к озеру, к умирающей Одетте. Валерию больно на это смотреть. Белый лебедь не стерпит лжи, но умрет от правды. Он знает, что его ждет именно такой конец. Легасов устал врать. Одетта сама выбрала умереть, а не оставаться навечно лебедем. Ротбарт все равно одержит над ним победу. Но успеют ли они оттанцевать свой последний танец? Останется ли его Зигфрид с ним, на пороге смерти? Валерий смотрит на Бориса умоляюще. Тот молчит, но лишь крепче сжимает его руку. Конечно, останется. Зигфрид кидается в озеро, желая умереть вместе со своей любимой. Это разбивает заклинание Ротбарта. Но не для них двоих. По лицу Валерия текут слезы, но он все равно улыбается . Расколдованные лебеди танцуют в честь влюбленных, отправившихся вместе на небеса. Зло не смогло разъединить их. Также, оно не сможет разъединить и его с Борей. Пусть они больше никогда не увидятся после суда, пусть не скажут друг другу ни слова. Пусть даже не умрут в один день. Зато они не изменят сами себе, своим чувствам. Занавес закрывается, зал взрывается овациями, и Валерий одним из первых начинает аплодировать. Борис не может и двинуться, лишь сидит, уткнувшись в плечо Легасова. Он тоже наконец понял, что для них не может быть другого конца.

***

После представления многие остались на очередной банкет. Легасов полагал, что Боре нужно там быть, поэтому быстро выскользнул из театра. Остановившись перед фонтаном, он молча закурил, предаваясь раздумьям. Каким все-таки символичным получился этот их совместный поход в театр. А самое главное, они наконец поговорили. Пусть и практически без слов. – Почему ты ушел без меня? Легасов обернулся, и увидел стоящего за ним Бориса. – Я просто ждал тебя здесь. Щербина молча кивнул и махнул рукой, предлагая пройтись немного по Тверской. Шли они тоже молча, слегка соприкасаясь руками. Все равно темно уже, никто не заметит. Борис первым нарушил тишину, прерываемую лишь гудками машин: – А ты знаешь, есть ведь и хороший конец. В Мариинке так ставят. Там Зигфрид и Одетта не погибают, а живут вместе, долго и счастливо. Легасов лишь ухмыльнулся. – Вот видишь, не на нашей сцене. «Не в этой реальности», дополнил про себя Борис. – Забавно, – продолжил Валерий, – что именно этот спектакль показывают на смерть наших генсеков. Уж не символ ли это приближающегося конца***? Щербина обернулся, пытаясь понять, не слишком ли громко это было сказано. Слишком дерзкие слова вырвались из уст Легасова, хотя Борис с ним был вполне согласен. Все уже давно летело к черту, осталось понять лишь, когда и как оборвется этот социалистический фарс. – Борь, а ты видел Щелкунчика хоть раз? Или все время одно Лебединое озеро? Борис отрицательно покачал головой. Раньше он абсолютно не понимал балет, поэтому и не стремился ходить в театр. – Значит, сходим? Ты ведь достанешь билеты? – Только в этот раз мне уже не получится выбить для нас целую ложу, – Щербина усмехнулся и продолжил, – ты ведь переживешь это? Легасов потянул его за рукав к Георгиевскому переулку и уже там, приблизившись к его губам, прошептал: – Она нам больше и не нужна.