Tightrope

Шаг Мори отличается особенной отточенностью, присущей военным. Ровный стук низких каблуков по оголённому паркету отскакивает от стен звонким эхом. Он ходит неторопливо, с некоторой ленцой, подобно чёрному коту, который с любопытством кружит рядом со своей жертвой — чёрный кот поймал в мягкие когтистые лапы юркого и хищного горностая, чья шерсть в свете солнца отдавала жгучей киноварью. Горностай на удивление оказался весьма покорным — достаточно вовремя прижать его хвост и впиться в уязвимый бок когтями. Чуя — неуправляемый огонь, неистовое пламя, распалить его или же раздразнить — работёнка непыльная. Но также Чуя — настоящий пример дисциплины и покорности перед своим боссом. Чуе отчаянно не нравится стоять на коленях со сцепленными за спиной руками, ему не нравится быть уязвимым и открытым. Но он способен делать некоторые исключения. Если это приносит взамен удовольствие. Под пальцами Мори в перчатках изящный абрис скул Чуи, едва тронутый россыпью веснушек. Черты лица Чуи кажутся чуть острее, чем присуще японцам, но в этом есть своя опасная красота. В его карих глазах плещется потаенная ярость и невысказанное возмущение — Огай ласково улыбается, удовлетворённый реакцией. На руках Чуи нет верёвок, нет наручников или сковывающих браслетов, его покорная поза — лишь их обоюдная и абсолютная инициатива. Огай садится на кресло напротив напряжённого Чуи, жестом подзывая ближе к себе. Чуя слушается, переставляя колени по мягкому ковру, чтобы в итоге практически прижаться щекой к бедру Мори. Огая будоражит возможность укрощать дикое пламя, сбивать упрямую спесь, прогибать, но не ломать чужую волю. В некотором роде Чуя действительно снисходителен к нему. Мори мягко перебирает рыжие пряди, пропуская их сквозь пальцы, умело чередуя нежность с грубостью — в следующую секунду он натягивает длинные волосы, спускающиеся на плечо от затылка коротким хвостом. С восторгом вслушиваясь в шипение, он смотрит прямо в глаза Чуи. Видит протест и желание зарычать на Мори диким зверем. Но нельзя, пока ты ведомый. Чуя недовольно щурится, а Мори любовно отмечает, что от летнего городского солнца у него очаровательно выгорели кончики ресниц и посветлели брови. В такие моменты он снова и снова напоминает ему того дерзкого и шумного пятнадцатилетнего мальчишку, который за спиной своего босса дерётся с Дазаем. Но именно сейчас он — взрослый Исполнитель мафии, стоит перед Мори на коленях, не выказывает непокорность и поддаётся обманчиво неохотно. На самом деле же Огай видит, как Чуя тихо вздыхает при натяжении собственных волос, как его пальцы, лишённые важной защиты — перчаток — практически беспомощно цепляются за край его брюк. Теперь же Чуя замечает, как отливающие турмалиновым блеском глаза Мори обводят взглядом его руки. Да, это его любимая часть. Мори нравятся сбитые грубые костяшки, ссадины на них вот ещё совсем свежие — Чуя непревзойдённый мастер рукопашного боя. У него, несмотря на специфику ведения боя, очень аккуратные и ухоженные ногти, изящные пальцы, в которые больше всего на свете хотелось вложить смычок скрипки, нежели холодное оружие. Но вся жизнь и призвание Чуи — мафия. Где нет места изящным искусствам и музыке. Где путь выстилается потом, кровью и гравитацией. У Чуи есть родинки. Чтобы их найти, ему, конечно же, стоит раздеться. Там, под светлой рубашкой, испещрённая шрамами кожа; мягкая и нежная, а в самых уязвимых местах проявляются удивительными звёздами родинки. Мори мог мысленно собрать от груди до самого низа его живота созвездие Малого Льва, мог бы самым кончиком скальпеля высечь путь до Преципуа — ярчайшей его звезды. Он мог бы багровыми мазками выступившей крови обвести очертания звёздного Льва, лежащего на задних лапах. У них особенные отношения. В следующую секунду им ничего не стоит поменяться местами, ничего не стоит отдать власть в руки Чуи, позволить ему затянуть на шее короля мафии кожаный ошейник и натянуть между ними невидимую нить. Чуя обладает огромной силой, невероятным потенциалом; внутри него, далеко под грудиной, таится страшнейшее из чудовищ, укрощённое лишь двумя этими небольшими ладонями. В прищуре его карих глаз таится дьявольская сущность, в полумраке их блеск отдаёт чем-то потусторонним, и Мори на мгновение кажется, что они заключают контракт обмена душ. У Чуи нет ничего роднее мафии и его непосредственного босса. Это его дом, его суть — выстланный кровью путь напоминает ему о человечности своих поступков. В руках же Огая — огромная организация, целый паучий лабиринт из связей и договоров, нерушимая стена, а потому — каменная. Чуя — нечто ценное и важное Огаю, тот, кто стоит ближе, чем кто-либо ещё. У Чуи есть только Огай, и то, что предлагает он взамен на преданность — верную и исполнительную организацию. Они обмениваются невесомым и неосязаемым доверием, что диким огнём пляшет между ними. Чуя зовёт Мори низким голосом, который так не сочетается с образом дикого и неуправляемого мальчишки. Мори думает, что тот, кто сидит внутри Чуи, мог бы говорить его голосом. Голосом бога войны и разрушений, что сложит перед твоими ногами триумф и победу. Перед ним стоит на коленях опасная и подконтрольная лишь самой себе стихия. Она щурит дьявольские глаза перед ним, гипнотизирует, чтобы увлечь за собой на дно. Непокорное пламя обжигает сознание Огая, но он всё тянется и тянется к нему. Бесконечно жёстким натяжением взращивает медь и киноварь в рыжих волосах; губами собирает шипение и рычание, целует пламя, впитывает его в себя, сгорает дотла, обращается в пепел. Снова и снова. Прикасается, — обжигается, задыхается — рисует созвездия скальпелем на чужой коже, ощущая, как таинственные тени обнимают его, утягивая в омут без дна и света. Огай забывает своё имя, забывшись в жалящих поцелуях, больше напоминающих грязное вращение языками, он теряет способность дышать, осязая всё сильнее на своей шее метафорический ошейник. Это странный способ вести отношения, думается Огаю. Он не может в полной мере укротить, но и не может прогнуться и сломаться под чудовищной волей и гравитацией. Он опасно балансирует на узорчатых лезвиях, удерживая в своих руках Чую. Они двигаются в странном танце доверия-опасности — прижимаются, кусаются, отталкивают друг друга и снова тянутся, как утопающие. Мальчишка в его руках не был мальчишкой вовсе. Был чем-то, что непостижимо чистому человеческому уму. Пламя его отбрасывает тени, что лишают голоса и зрения, забивают пустые места-кратеры между третьим и четвёртым ребром. Мори кажется, что на своей груди он пригрел ядовитую змею. Он как всегда любит игры с жизнью и смертью. Для этого, кажется, он и взял однажды руки скальпель. Чтобы вмиг подарить жизнь одному — отнять её у другого. Чуя всецело разделял его взгляды.