История одной белой ночи

Смотрю в твои глаза сине-фиолетовые и чувствую блядскую сирень в груди. Она распускается, трепыхаясь в моих мышечных полостях, стремительно крепнет стеблями, а ветви тянутся под лучи твоих взглядов. Она воняет слишком сильно, потому голова раскалывается, окружение плывёт, и я различаю всё меньше. Почти ничего не различаю, кроме твоего взора на мне. Лишь его могу чувствовать на своем теле, руках и плечах, в груди расплываясь свечечкой восковой. Пять утра. Трещит рассвет по швам, и мягко уплывает из моей жизни ночной холод. — Ты ничего не забыл, когда потащил нас гулять? — Кажется, совесть забыл. Как я забыл о жизни прошлой: я нахожу только будущее в том, как ты держишь мою руку, как теплы твои пальцы, пока уверенно оглаживают мои. Предплечья наши соприкасаются при каждом шаге, ладони горят обнаженной кожей, и легка твоя походка — совсем не слышима в стылом сонном тумане. Кошечка мягко скользит лапками, лыбится во все зубы, а глаза как фонари: в них мне светлее, когда очередная птица улетает из моей жизни обратно на юг. Ты же не улетишь от меня. (Уверен, сумеешь, если захочешь). Давай ты вернешься ко мне, хотя никогда не уходил. Хотя ни за что не помыслю о твоем уходе. Потому что никогда-никогда не пожелаю терять то, что только рядом с тобой дозволено: дозволено целое «быть собой», целое краткое «люблю». Мне радость приносит одно твое существование, ежесекундный рост клеток после смерти других. Мы бесконечно перерождающиеся и меняющиеся организмы, и несмотря на это, долгие годы почему-то обращаются вспять рядом с тобой — с самого момента нашей первой встречи я в беспамятстве: не помню ничего и не запомню, что было, будет, что стало. Всё словно сразу возникло и, сформировавшись вмиг, застыло. Ты говорил «так нормально, Шаст, ты не волнуйся, не думай, что ревную, — хотя ревную, хотя блядь сгораю, — ты не думай, Шаст, тебе тут место. Тебе рядом со мной — самое место». Поэтому я стою. Я вцементировался, отражаясь в линзах твоих желтых очков сгустком бликов. Мое лицо кривоватое и до странности изогнутое во всех местах, а ты до сих пор почему-то смотришь на него, будто прекраснее не существует ничего. Я смотрю на тебя так же, хоть без очков. Если только в розовых — в силу молодости, инфантильности, не важно. Мне достаточно всмотреться достаточно глубоко и крепче огладить тонкое запястье, на ощупь поддевая большим пальцем красную нить: ты завязываешь её каждое утро в непостижимой для меня загадке. Может, затем, чтоб даже когда между нами стена, по ней мороз полез инеевыми узорами, а слов нет — я всегда мог спросить: зачем ты вяжешь узелок? В лицо тебе льёт прохладным ветром с набережной, ложатся пряди челки набок, пока ты вглядываешься куда-то вдаль — только не на меня — потому что я спрашиваю это каждый раз, каждый день, каждую минуту своего бытия я разгадываю твои загадки и спрашиваю тебя, Арс:  — В честь чего тебе этот узелок? Мне бы сцеловать ответную горькую ухмылку, полную молчания. Что и делаю, потому что никогда не был уверен ни в чем больше: Я сейчас тут, чтобы завязать узел и распустить путы. Я здесь становлюсь вечным и невесомым в чьей-то груди, тоже сдавливая её, обвивая веткой фиолетовой сирени. Сладкой, удушающей ароматом, разбивающей пару жизней и соединяющей их в одно. Я распустил маленькие стебельки в твоих руках и развел мосты в твоем сердце.

***

поцелуем твой рот запечатаю, даром говорит тот, болтает без умолку. и в космической тиши взболтнувшегося мироздания тебя накрою покрывалом из нежности, ласк и обрывков недосказанных фраз. где-то такой щемящий, родной и правдивый будет теплиться дом в глубине твоих бесконечно синих, ядерно ярких глаз.