После конца

***

      Стив хорошо помнит, как непривычно было ощущать улыбку на лице после долгих месяцев разлуки с Баки.       Сначала были годы, наполненные горькими сожалениями, глухой тоской и одиночеством.       Не тем одиночеством, когда ты вдруг остаёшься совершенно один, и куда не кинешь взгляд — ни единой души, способной разделить с тобой страдания. А тем, когда вокруг полно людей, зовущих себя твоими друзьями, а ты больше не в силах почувствовать хоть с кем-то душевное родство.       Потом месяцы опять без него. Когда знаешь, что он жив, и не можешь быть рядом. Это мучительнее и невыносимее в разы.       Именно поэтому он так хорошо запомнил тот горько-сладкий момент робкого удивления, когда Баки оказался жив. Момент, когда тот впервые вспомнил себя, вспомнил их дружбу и всё, что их связывало.       Впервые назвал его по имени. Впервые после стольких лет, — но так же, как и прежде, по-дружески мягко и нежно.       И поэтому было так щемяще больно и невыносимо снова это терять.       Снова его терять.       Но он отпустил.       Иначе было нельзя. Ведь дружба строится не только на общности интересов, сходстве мышления и взаимном притяжении. Дружба — это ещё и уважение. Честное и полное. Искреннее.       Стив всегда Баки уважал. Именно поэтому, когда убедился, что друг в своём решении уверен и не отступится, сделал единственное, что мог в тот момент: поддержал. Поддержал, хоть и не был согласен. Поддержал, хоть больше всего на свете и хотел кричать и спорить до хрипоты, если придётся — ведь так нельзя.       Нельзя его бросать, когда он только-только снова обрёл. Нельзя вырывать с корнями то, что едва успело прорасти на выжженном поле.       Стиву ведь тоже больно. Ему тоже сложно.       Он тоже только начинает учиться снова чувствовать.       Поэтому первое, чему он учится заново — терпение.       Пускай он и снимался в развивающих видео для подростков, рассказывая о терпении, мужестве и других добродетелях несколько долгих лет, безнадежно кривя душой и улыбаясь на камеру, на самом деле, тогда он даже не подозревал, что ещё не сталкивался с ситуацией, которая действительно затронет его до глубины души и доведёт до того самого последнего предела.       Поэтому да, первое — терпение.       Затем, как бы это ни было смешно и иронично, проработал принятие.       Да, понял, принял и осознал причины такого поступка.       Принял. И стал просто ждать.       Уж это он делать всегда умел.       Всё это происходило, пока его самый дорогой человек находился в Ваканде в высокотехнологичной криокамере, на деле оказавшейся стеклянным гробом, снова отделяющим их друг от друга. Снова пытающим Стива, снова заставляющим почувствовать боль разлуки и тяжесть расставания.       Но Стив здесь не за этим.       Он движется только вперед, как упрямый мул, непотопляемый крейсер, сверхмощный ледокол. И движется вперед он не для того, чтобы ныть и жаловаться, не для того, чтобы хвалиться чем-то вроде: "Посмотри, через что я прошёл! Что я сделал для тебя, что я вытерпел, сколько отдал за тебя. Цени!".       Не для этого.       Ради единственной цели.       Снова увидеть.       Снова быть рядом.       Снова подставить плечо.       Снова смеяться вместе.       Снова прижать к себе в крепком дружеском объятье.       Снова жить. Снова ним. Всё с ним.       Только с ним.       Поэтому Стив хорошенько запомнит этот горько-сладкий момент, когда на лице улыбка, а на деле хочется плакать. От облегчения. Ведь он живой, ведь он здоров, ведь он помнит.       И Стив всегда будет помнить, как непривычно было ощущать улыбку на лице после долгих месяцев разлуки. После бесконечных лет беспросветного одиночества. После века неопределенности, когда ответа нет, и ты отлично знаешь, что уже никогда не будет.       Но судьба — непостижимая штука.       А жизнь — та ещё вертихвостка.       Она отнимает, когда больше всего на свете нуждаешься, и даёт тогда, когда уже ничего от неё не ждёшь.       Но Стив ведь поработал над терпением, помните?       Может, он и вправду ничего не ждал. А может, сердце его — израненное и избитое, но не отчаявшееся, больше всего в этой несправедливой жизни ненавидящее сдаваться — не отступалось от своего и молилось каждую бесконечную минуту, плакало каждую отвратительно тикающую секунду и верило.       Верило в то, что всё однажды сбудется.       И всё ведь сбылось.       Как бы ни было больно всё это время, оказалось, что даже разрушенный до основания и выхолощенный, выпотрошенный, как рыба под ножом раздельщика, он всё ещё способен на радость, предвкушение и счастье.       Он и вправду чувствовал себя настолько невероятно счастливым зная, что увидит Баки после долгой разлуки, что не мог сидеть спокойно всё то время, что они с командой добирались на джете к невидимой для остального мира стране.       И, тем более, думать о чем-либо, кроме этого.       От предчувствия долгожданной встречи, в груди у Стива, впервые за долгое время, что-то яростно отозвалось, закопошилось.       А потом, разглядев на подлёте стремительно приближающуюся сухую вакандскую землю сквозь лобовое стекло, он не то, что знал — чувствовал на каком-то глубинном, непостижимом уровне — за этой преградой из летающего металла где-то совсем рядом был он.       И оно потянулось навстречу со страшной силой, на которую, он был уверен, уже не способен.       И пусть встреча эта была вызвана нависающими над ними новыми проблемами вселенского масштаба в виде Таноса, космические корабли которого в прямом смысле повисли в воздухе над их родной маленькой, но далеко не беззащитной планетой.       Пускай, со стороны она наверняка казалась сухой и чёрствой, даже слишком формальной между бывшими неразлучными друзьями — она была, и этого людям, оплакавшим друг друга ещё век назад, было в тот страшный для всего человечества момент вполне достаточно.       Как же он сдержался в тот момент?       Как не выдал себя?       Как не заорал, не взорвался, не зарыдал от разрывающих его в тот момент чувств?       Никто не знает, чего ему стоило это.       Стив и сам не знает.       Какими усилиями ему удалось сдержать всё внутри, как мощнейшую бурю, сильнейший шторм, разрушительную природную стихию настоящих и искренних, почти по-животному открытых и обнаженных чувств, всполохи которых отразились лишь в глубине его глаз для одного единственного, которому предназначены.       Стоя напротив выхода из джета, он не мог дождаться того момента, когда люк полностью откроется и позволит ему увидеть Баки. Хоть на это нехитрое действие пришлось потратить всего несколько секунд, время казалось ему бесконечно медленным, и секунды эти, отделяющие их друг от друга, от Баки, такого родного и близкого, казались в тот момент ему самыми страшными врагами.       Сквозь преступно медленно расширяющуюся щель он высматривал лишь одно лицо.       Одно родное лицо, увидеть которое сродни вылечиться от неизлечимой болезни. Избавиться от ран. Глотнуть воздуха, оказавшись погребенным под бескрайней толщей ледяной бурлящей воды.       Стив был там. Он знает, каково это. Знает это чувство единственный на всей планете, прочувствовав его сполна.       Когда они вместе с Нат ступили с трапа на раскаленную почву Ваканды, он с трудом сдерживал себя от того, чтобы по-детски прыгнуть в объятья Баки и расплакаться на его еще больше раздавшейся с последней их встречи груди.       Баки выжил. А Стив вместе с ним ожил. И передать это чувство никакие слова не помогут.       Но, может быть, объятия смогут?       Может, хватит долгого взгляда?       Что ещё им позволено?       Что ему позволено?       Может, сейчас самое время узнать?       Кругом были люди, и притом, не простые прохожие, а политики, дипломаты и даже сам вакандский Король. Поэтому Стив позволил себе только выдавить небольшую улыбку, не передающую и половины его настоящих чувств.       И только после формального приветствия и приглашения во дворец от Т’Чаллы, он наконец позволил себе отстать от делегации на несколько метров, чтобы отметить, что через секунду Баки сделал тоже самое.       Когда они поравнялись, оказавшись незаметно в самом хвосте колонны, без направленных в их спины острых прицелов взглядов, смогли наконец выдохнуть. Стив остановился, не в силах больше душить в себе эту волну накопленных годами чувств, грозящихся вырваться бурным потоком слёз, истерики или гнева.       Стив сам себя сейчас не понимает.       Маска спокойствия на его лице уже растрескалась, являя перед Баки его настоящим. Давая увидеть лицо человека, разбитого и склеенного тысячи раз. Измученного каждым днём ожидания.       Стив не хотел, чтобы Баки его таким видел. Хотел открыться, но явно не так и не здесь, где их всё ещё кто-нибудь может увидеть. Он беспомощно прикусил нижнюю губу, причиняя ей боль и сжал кулаки, силясь сдержаться.       Он больше не может терпеть.       И в этот самый момент, когда он уже почти позволил себе сдаться, тут же очутился в крепких объятьях. В родных руках. В руках, которым бы даже, не сомневаясь при этом ни секунды, позволил себя убить.       Волна горячего тепла, которого он не чувствовал уже так давно, затопила все его внутренности, вмиг успокаивая разгоревшийся внутри пожар.       Так хорошо. Спокойно.       Баки так хорошо его знает.       Его сердце затрепетало, когда Баки оглянулся на уходящую всё дальше от них колонну людей, и украдкой провёл рукой вниз от лопаток, прогоняя из него всю нервозность. Будто погладил бродячего уличного кота. И Стив сразу почувствовал себя дома.       Конечно, Баки его помнил! И, более того, теперь он помнил гораздо больше, раз первым решился его обнять.       Мгновения щемящей нежности на грани допустимого между друзьями прошли, осталось лишь немного поиграть на публику, прежде чем они смогут остаться наедине и нормально поговорить.       — Привет, мелкий! Ну как ты тут без меня? — первым делом спросил он.       Так, будто они всё ещё в сороковых, до всего того, что кардинально поменяло их тихую, размеренную жизнь, и он просто вернулся в их квартирку вечером после долгого трудового дня. Как бы Стив хотел, чтобы так и было! Низкий бархатный голос с годами ещё больше огрубел, потерял прежнюю игривость, но всё равно пробуждает воспоминания.       — Неплохо, — ответил Стив, не желая понапрасну волновать. — Вижу, у тебя новая рука.       И Баки тут же развернулся другим боком, чтобы покрасоваться.       У Стива противно заныло в груди, хотя вроде, наоборот, должно радоваться. Это ведь всего лишь ещё одно доказательство того, что Баки в Ваканде очень помогли — после того, как старый протез полностью удалили из его тела и убрали шрамы с помощью новых технологий, он перестал стесняться себя и воспринимать эту часть тела как физическое доказательство своей неполноценности.       И только они вдвоём будут помнить вечно расположение каждого шрама и рубца, и Стив никогда не сможет забыть последний миг перед тем, как каждый из них появился.       Стив будет помнить. И надеяться, что Баки со временем сможет забыть.       Барнс, ещё с юности прекрасно осознающий свою привлекательность, так жестоко изувеченный и изломанный бесчеловечными тварями, теперь мог не скрывать изуродованную Гидрой руку от других — стараниями Шури, при желании, он мог придать ей вид настоящей кожи.       Хотя, на самом деле, ему новый вариант даже понравился, так что прятать её он не спешил. Желание проявлять индивидуальность для человека, более семидесяти лет запертого внутри собственной черепной коробки и, фактически, ставшего никем, на самом деле бесценно.       Став вновь серьезным, Барнс предложил:       — Нужно поговорить.       Стив кивнул, потому что ждал и готовил себя к этому моменту, который означал, что Баки вспомнил его полностью. И, возможно, вспомнил их неловкий поцелуй в палатке перед долгим заснеженным переходом и поездом, отнявшим его у Стива.       Им обоим нужно было обсудить это наконец, даже спустя столько лет.       Баки повел его в свою хижину на берегу реки. Снаружи она казалась крошечной, но внутри было уютно, и Стив сразу почувствовал, будто наконец попал домой. Невидимые тиски, сжимающие его грудь с самого приезда, на мгновение разжались, позволяя вдохнуть запах Баки, неуловимо витающий в этом месте.       Всё здесь являлось прямым подтверждением, что Барнс вернул себе память: его привычка оставлять везде кружки от чая, разбрасывать вещи, везде устраиваться с комфортом, о чем кричали и плотные шторы, закрывающие лишний свет, наличие в доме воды и света, хотя находился он далеко от цивилизации, вдали от посторонних глаз, и много других мелочей, которые Стив всегда замечал в Баки.       Его друг расставлял посуду и кипятил воду для чая, пока он с нежностью рассматривал и легкий беспорядок, и не вымытую с утра посуду, и книги, стоящие высокой стопкой на полу возле кресла, хотя читать обычные печатные книги в этом веке считалось старомодным.       Но в том то и дело — он и Баки в этом веке и были лишними, как призраки прошлого, так же, как и эти потрепанные книги. И все же, это были признаки того, что они оба живы и оба могут снова идти против всего мира плечом к плечу.       Они долго сидели и просто пили чай, не находя в себе сил начать разговор, подобрать нужные слова, хотя еще секунду назад оба были полны решимости все обсудить.       Стив смотрел на Баки и не мог наглядеться, не мог поверить, что после стольких лет разлуки они могут сидеть на кухне в свете последних лучей солнца и пить чай.              Наконец, Баки разрушил уютную тишину, обронив:       — Я всё вспомнил. — Стив не нашел, что ответить.       Нет, он был бесконечно рад за друга, но ни заготовленная на этот случай речь, ни одна фраза, которая приходила ему в голову, когда бессонными ночами он представлял, что он скажет Баки, когда найдет, не приходили на ум, поэтому он кивнул, надеясь, что друг и так поймет его.       Всегда понимал.       — И про ту операцию тоже, — сердце Стива пропустило удар. — Про поцелуй.       Баки, как и раньше, бил сразу, не давая времени на передышку, и впервые это было обращено к нему. Ещё никогда страх не сжимал его грудь так сильно, что несколько мучительных секунд он не мог вдохнуть, будто начался приступ астмы.       Он мог снова потерять Баки, и что хуже — их дружбу, только уже навсегда. Потому что однажды позволил чувствам разрушить все, что у них было, поцеловав лучшего друга в темноте их палатки перед роковым днём.       Стив опять не нашелся с ответом.       «Я люблю тебя», «Это вышло случайно», «Давай забудем?» — всё звучало слишком пафосно, либо слишком нелепо. Поэтому он уставился на дно своей опустевшей кружки, ожидая приговора.       — У меня было много времени, чтобы все обдумать, — сказал тот. — И я думаю, что после стольких лет, мы должны хотя бы попробовать.       После последовавшего молчания он осторожно позвал его, боясь услышать отказ:       — Стив?       Прошло несколько секунд пока до него наконец дошло.       Несколько секунд на то, чтобы поднять взгляд и увидеть в глазах напротив не насмешку или, того хуже, злость, а неуверенную, но уже не скрываемую нежность.       Только тогда он осознал смысл сказанного — Баки не против!       Все мысли вылетели из головы, оставляя после себя только звенящую тишину, когда он вдруг сорвался с места, едва не перевернув все предметы, стоящие в непосредственной близости и прижал Баки к себе, прикасаясь своим лбом к его.       Держа в объятьях самого родного человека на земле, он чувствовал себя бесконечно счастливым.       Баки ответил на объятья, вдыхая полной грудью впервые с начала их разговора. Хоть он и не мог больше полностью обхватить талию Стива своими ладонями и его нельзя было сломать, слишком сильно сжав, но его тело по прежнему идеально подходило к нему, как недостающий кусочек пазла.       Он прижал Стива левой рукой за талию ближе, не оставляя между ними ни дюйма, превращая дружеские объятия в нечто более интимное. Его правая рука оказалась на крепкой шее, автоматически зарываясь в мягкие отросшие волосы на затылке.       Баки склонил голову и наконец прикоснулся к его губам, настолько нежно, будто это было впервые. Хотя, если подумать — это и было впервые, впервые осознанно и впервые он имел на это право.       Стив, его Стив, который всегда, сколько он его помнил, славился бесстрашием и отвагой, дрожал в его руках, отвечая на поцелуй.       Они целовались нежно, долго, пробуя и делая то, что раньше себе запрещали, боясь разрушить дружбу. Теперь все страхи казались обоим глупыми и беспочвенными — ни один из них никогда не бросил бы другого, потому что не смог бы.       Ведь они вместе до конца.