Вода

— Ты мне доверяешь, — заявляет Тим. Нет, ну он это как бы спрашивает, но вопросительными интонациями там даже и не пахнет, это просто такая констатация факта. Дверь захлопывается, вновь отделяя их от внешнего мира. Джинджер, так и валявшийся весь обратный путь со спущенными штанами на заднем сиденье, всю дорогу от машины пытается их натянуть, но не очень успешно, потому что теперь он даже не уверен, что это нужно. В конце концов, арестовывать за непристойное поведение в прихожей у Тима его никто точно не будет. — Хм, да? — вяло отзывается он, слабо понимая, к чему это Тим. Он вообще мало что понимает. — Да. Пошли, — Тим тянет его в неправильном с точки зрения Джинджера направлении, так что Джинджер слегка тормозит, и никуда не идёт. — Сначала надо отмыться… — Ну, мы туда и идём. Что не так? — То, что ванная не там? — с крайне тупым видом предполагает Джинджер, и Тим закатывает глаза. — У меня их две. Ну, вернее… Блядь. Пошли уже, ладно? Возиться с этим блядским прямоугольным тазиком у Тима нет никакого желания. Джинджер вздыхает, и покорно идёт. В изучении жилища Тима он не особо продвинулся, как-то не до того было. Но он всё равно думает, что как это он пропустил такую здоровую хуйню, и говорит что, блядь, здесь же спать можно, причём вчетвером. Тим отвечает, что это всего лишь душ, хотя, если Джинджеру так уж надо, он может принести ему сюда матрас, но компанию для сна в душе вчетвером пусть ищет себе сам. Джинджер представляет себе такое объявление и фыркает. Пока он разбирается со своими охуительными ассоциациями, Тим впихивает его внутрь. Прямо в одежде. В ответ на возмущения, возражения и прочие недоумевания Джинджера — повторяет фразу про доверие, от чего Джинджер изумлённо затыкается на полуслове. Тим включает воду. На Джинджере куча всякой одежды, которую он уже тысячу двести пятьдесят один раз проклял, а теперь она ещё и намокает, становясь неимоверно тяжёлой, и тянет его вниз. Куда он и сползает, привалившись к стенке грандиозной конструкции, и закрывая глаза. Он думает, что это полный идиотизм — сидеть под струями воды в одежде. Примерно, как попасть под ливень. Ну, чуть менее неприятно, потому что вода тёплая, да и вообще здесь довольно тепло, но в целом — похоже. Тим стоит там, где воды нет, зато есть шампунь, и прочая странная хуйня, назначение которой он непременно вспомнит, если постарается — но только, если постарается хорошо. Иногда он месяцами сюда не заходит, даже если он дома всё это время, и в глубине души он согласен с Джинджером насчёт того, что это какой-то сантехнический монстр, но вот сейчас он очень рад, что этот монстр прямо здесь. Потому что он собирается Джинджера мыть. И не просто как-нибудь там мыть, в духе дешёвой порнографии, а так, как ему, Тиму, хочется. Джинджер же ему доверяет, так что… Тим определяется с моющим средством, и встаёт на колени возле Джинджера. Которого смыло уже довольно далеко. Возможно, вода сюда поступает прямиком из Леты — по-крайней мере, об этом думает Джинджер, придавленный намокшей одеждой и всем предшествующим днём. — Эй, проснись, — Тим повышает голос, перекрывая шум воды. И на какой-то момент пугается, что Джинджер утонул к чертям, потому что реакция поступает не сразу. Тим успевает выключить воду и подумать что-то насчет искусственного дыхания, прежде чем Джинджер неуклюже шевелится и пытается открыть глаза, но тут же зажмуривается. Отлично. Тим берёт шампунь, и льет его прямо на макушку Джинджера. Джинджер окончательно возвращается к реальности, и осознаёт, что Тим и правда ебанутый. То есть, когда Тим пил его кровь, Джинджеру было заебись. Когда Тим оставил на его шее даже не думающие сходить синяки — Джинджеру было вообще замечательно. Когда Тиму приспичило его закопать — Джинджеру стало слегка не по себе, но потом тоже было вполне заебись и всё такое. Тим, осторожно выбирающий земляные крошки из его волос, Джинджера пугает. А Тим именно этим и занимается, попутно создавая кучу пены, и Джинджер уже точно не может открыть глаза, чтобы увидеть, насколько Скольд одержим. Разумеется, Скольд одержим. Средневековые инквизиторы либо сожгли бы его, либо приняли бы в свои ряды. Только они, разве что, и умели понимать подобную одержимость. Джинджер не понимает, но он и не видит — и так это почти можно выносить. А может, дело всего лишь в том, что волосы ему никто никогда не мыл. Кровь, синяки на шее, даже могилы — это всё было, хотя и не так, вообще не так. Уж могилы-то точно, да и остальное тоже. Но было же! А вот волосы — нет. Он их отрастил во вполне сознательном возрасте и мыл их самостоятельно. И красил самостоятельно, и всё остальное. Если бы Тим его спрашивал, можно ли, он сказал бы, что нет — но Тим же ни разу не спросил. Джинджер точно помнит, что Тим трогал его голову раньше, но абсолютно не помнит, когда. Постоянно? Джинджер фыркает и слегка встряхивается. Тим обещает его убить, потому что мыльные брызги только чудом не попадают ему в глаза. — Ты себя скорее убьёшь, — почти неслышно выговаривает Джинджер, и внутри у него всё сжимается от ужаса. — Ага, — совершенно спокойно соглашается Тим. — Но я могу сделать что-нибудь гораздо хуже, так что заткнись и наслаждайся. — Наслаждаться обязательно? — уточняет Джинджер, проигнорировав рекомендацию заткнуться. Тим отвечает, что если Джинджеру угодно страдать и мучиться, то он тоже не против, главное, чтобы он при этом не дёргался, и не говорил всякую хуйню. Хотя, против разговоров в принципе он ничего не имеет. — Я ненавижу, когда мне волосы трогают, — сообщает Джинджер. Тиму приходят в голову сразу два противоположных по смыслу варианта ответа, и он не может выбрать, так что выдаёт сразу оба: — Я осторожно, но мне похуй. Джинджер издаёт какой-то неопределённый звук, и продолжает сидеть смирно. До тех пор, пока Тим, по всей видимости, не заканчивает с земляными крошками. Потому что он внезапно перестаёт перебирать волосы Джинджера, садится на него верхом, максимально лишая возможности двигаться, и с силой впивается пальцами в его многострадальную голову. И ещё Тим зажмуривается. И говорит: — Спасибо, что предупредил. Джинджер этого не слышит. Он вырывается так, как будто от этого его жизнь зависит, но у него нихуя не получается. Тим дожидается, пока Джинджеру надоест дёргаться, извещает его, что он всё равно это сделает, думает, что это оказалось куда интереснее, чем он представлял, и интересуется, что же такое Джинджер ощущает. Джинджер ощущает себя так, как будто он сидит на сцене голым. И не за установкой, за которой его один хуй почти не видно, а на переднем краю, свесив ноги вниз. И его все рассматривают. Это единственное сравнение, которое он может придумать, хотя если бы ему предложили выбрать между этим, и пальцами, впивающимися в кожу головы, то вряд ли бы он выбрал второе. Он точно не выбрал бы второе. Совершенно, блядь, точно. Джинджер кое-как доносит всё это Тиму, и замирает, словно рассказал что-то неимоверно ужасное. Тим глубоко задумывается, потом что-то решает, и тихо говорит, что если Джинджер хочет, то он отпустит его. Но прежде, пусть ещё раз ответит, доверяет он Тиму или нет. Больше ничего ему говорить не требуется, тем более, что это всё равно не уместилось бы в слова. Джинджер доверяет. И если сосредоточиться на том, что это не какие-то там пальцы, а очень даже определённые, то это становится можно вытерпеть. Надо же. Он говорит «я выдержу», и Тим довольно ухмыляется. И впивается ещё сильнее. У них обоих закрыты глаза. Джинджер перестаёт мучиться спустя пару вечностей. Но всё-таки перестаёт, и уже даже почти не терпит, и восторженно думает, какого, собственно, хуя Скольд с ним сотворил. Это точно длится гораздо дольше, чем необходимо, чтобы просто вымыть голову. Тим думает, что им суждено до следующего утра проторчать в брюхе сантехнического монстра, с такими-то заёбами. И страшно гордится, что Джинджер не знает, что нужно сделать с ним самим, чтобы было так же, или вроде того. И тут же понимает, что Джинджер много раз был на волосок от того, чтобы это узнать. Но Джинджер же тупой, так что он не знает. Вроде как. Тим отпускает голову Джинджера, и включает воду, вытягиваясь под немыслимым углом. Джинджер этого нифига не видит, но чувствует телом, потому что Тим и не думает с него слезать. А потом его чёртовы пальцы снова впутываются Джинджеру в волосы, выполаскивая пену, и Джинджер думает, что если у Тима ещё и бальзам какой-нибудь в планах, то он просто тут умрёт. Бальзам у Тима в планах был, но он же не знал, что всё так сложно. В любом случае, Джинджер далеко не ёбаная Рапунцель, чтобы так долго мыть ему голову, так что хуй с ним, с бальзамом, однако — Тим точно хочет это повторить, потому что более ярких реакций у Джинджера он ещё не видел. На его лице сменилось больше пяти выражений за это время. Тиму кажется, что обычно у Джинджера и за месяц их столько не набирается. На Тиме одежды несколько меньше, так что ему почти не тяжело, но тоже странно. Нет, он конечно забирался в душ в одежде и обуви — он вообще постоянно так делает, но обычно он при этом бухой в слюни, или с жесточайшего похмелья, и это не является особого рода фетишем. С Джинджером фетишем является всё, что ни попадя, теперь вот даже его чёртовы волосы. И липнущая к телу ткань тоже добавляет странных ощущений. Тим заканчивает с пеной, и оставляет голову Джинджера в покое, чему Джинджер тихо радуется, и думает, что ничего страшного с ним больше не случится. Возможно. Тим опять выключает воду и думает, что Джинджер напоминает большую плюшевую игрушку, которую уронили в реку. Но это даже весело, так что он вздыхает, как перед началом долгой и трудной работы, и принимается Джинджера раздевать, начиная с верхней части — потому, что если с нижней начинать, то до верхней он в принципе никогда не доберётся. И всё это нихуя не просто, потому что одежда на Джинджере в два слоя, и эти слои не очень-то хотят разлепляться. Потом Тим догадывается забить на слои, и стаскивать это всё одной сплошной шкуркой, так что ему кажется, что он свежует какое-то большое морское животное с ластами. Джинджер и не думает ему помогать, Джинджер притворяется спящим, мёртвым и парализованным одновременно, и надеется, что Тим страдает. И Тим страдает, но его всё устраивает, более чем. Высвободив из мокрой ткани половину безвольной тушки, Тим всё-таки уточняет, жив Джинджер или нет. И услышав своё законное «угу», уползает вниз, расцеплять всякие шнурки и застёжки на ботинках Джинджера, а их там неожиданно много, и Тим думает, что раньше он на его обувь внимания не обращал. А зря, и надо было купить ему нормальную какую-нибудь. Потому что обувь с десятком липучек, тремя ремешками с пряжками, и ещё ебучей шнуровкой — это полный пиздец. Пока Тим мысленно ругается на его штиблеты, и обещает себе их сжечь, пока он будет спать, Джинджер осознает, что ему нравится происходящее. С момента, как Тим оставил его волосы в покое — и даже немного раньше, просто волосы, ну, это слишком. А вот сидеть неподвижно, пока тебя раздевают и разувают — самое то. Особенно, когда разувают, его почему-то дико воодушевляют руки Тима, которые ковыряются в застёжках, и он думает, что нужно было купить обувь с ещё большим их количеством. У них снова синхронизация мыслей, хотя стремления совершенно противоположные. Протектор ботинка полон земли, так что когда Тим его всё-таки стаскивает, вокруг несколько прибавляется грязи, и он впервые за всё время думает, что вообще-то это ужасно негигиенично. И ему это ужасно нравится, как будто он вот прямо всегда мечтал оказаться в душе в компании земли. Но вообще-то нет, это всё Джинджер, могилы и полное неумение вовремя остановиться. Со вторым ботинком Тим расправляется немного быстрее, в силу приобретённого опыта, отчего Джинджер расстраивается настолько, что перестаёт притворяться спящим, мёртвым и парализованным, и заявляет, что можно было бы и помедленнее, потому что ему нравится. «В отличие от волос», — они думают это хором, но с разными оттенками. Тим ничего не говорит в ответ, Тим думает, что это уже вообще ни в какие ворота не лезет, но всё равно почему-то радуется. Потом он думает, снимать ли носки, и решает, что они отлично снимутся сами, вместе со всем остальным. Вместе со штанами, то есть, которых тоже двое, и одни вообще не совсем штаны, а специально предназначенная для повышенной теплосохранности хуйня. И потому она, блядь, обтягивающая, а в мокром виде так и ещё хуже. Тим начинает сопеть, мучаясь с каждым сантиметром этой проклятой одежды, а Джинджер радуется, потому что не ему же одному страдать. Джинджер радуется настолько, что неочевидно приоткрывает глаза, и пялится на Тима из-под ресниц. Впрочем, он мог бы их хоть выпучить, Тим бы в жизни не заметил. — Ужасная штука, да? — не выдерживает Джинджер и смеётся. Тим вздыхает и сознаётся, что да, ужасная, и что он больше не будет заставлять Джинджера влезать в такое. И лезть потом в воду тем более заставлять не будет, только если в чём-нибудь нормальном, и можно он это просто ножом срежет, пожалуйста? Он это невсерьёз, про нож, так, к слову пришлось, но в озвученном виде эта мысль нравится им обоим. И Тим тащится за ножом на кухню, оставляя кругом грязные лужи, и думая, как здесь теперь вообще можно жить, но, впрочем, можно потом вызвать кого-то, кто всё это уберёт. Наверное, это не совсем штатная ситуация. Незапланированная даже, если бы он вообще планировал хоть что-нибудь. Джинджер потом возносит молитвы, чтобы Тим порезал его. Случайно, пока срезает идиотскую шмотку. Верхние штаны он стащил сам, пока Тим ходил за ножом, из соображений запасливости и просто из сентиментальности, потому что эту пушистую флисовую чушь в клеточку купил Тим. Кажется, это вообще даже не верхняя одежда, а пижама, блядь, и Джинджер понятия не имеет, нахуя ему пижама. Тим едва ли его даже царапает, хотя аккуратностью обычно не отличается. Но тоже думает, что будет, если всё-таки располосовать Джинджеру бедро. Огромным кухонным ножом. Глубоко. И это такие себе мысли, опасные. Тим голодный, Тим хочет крови, и Джинджер это чувствует, а ещё им до сих пор надо вымыться, причём обоим, блядь — и мыть себя Тим даже не начинал. — Потом, — говорит он Джинджеру на их общие невысказанные желания, и они снова смотрят друг на друга так, как будто вместе кого-то убили и закопали в лесу, и им кажется, что предыдущий раз был в прошлом эоне. Через всё это, сделанное, несделанное, высказанное, невысказанное, обещанное вслух, и существующее только в их общем сознании, у оставшегося, наконец, без одежды Джинджера обнаруживается стояк, и это вполне себе естественное явление. Тим думает «да неужели, блядь». Тим думает, что раз уж здесь можно спать вчетвером, то и трахаться можно тоже, и когда-нибудь они обязательно вымоются, в любом случае. Джинджер знает, что Тим это думает, и требует, чтобы он перестал, потому что у него слишком голодный взгляд, а Джинджер и так чувствует себя достаточно обглоданным, поэтому сначала они будут мыться. Джинджер перестаёт притворяться большим морским животным, и лезет раздевать Тима, и Тим даже почти не против, хотя он вообще не так себе это представлял, но реальность с его представлениями уже давным-давно поссорилась, развелась и уехала к маме, так что хуй с ним. Раздевать Тима оказывается куда проще, тем более, что он помогает, а ботинки у него вообще без застёжек — и таким образом он остаётся без одежды в двадцать раз быстрее. Джинджеру лень ползти за гелем для душа, или за губкой, или за чем-нибудь ещё, так что он наливает шампунь на трусы Тима, и намыливает их охуевшего владельца, который всё вообще не так себе представлял, но это тоже неплохо. Ещё Джинджер пытается Тиму отомстить, запустив пальцы в его голову, но Тима это более, чем устраивает, и так вообще неинтересно. Плюс, у него волос вообще особо-то нет, и перебирать имеющиеся пару вечностей у Джинджера не хватило бы терпения. Потом Тим отбирает у него мыльные трусы, добавляет шампуня, и требует лечь и не шевелиться ближайшую вечность, притворяясь хоть спящим, хоть мёртвым, хоть парализованным большим морским животным, можно всё вместе. Можно даже — ничего из этого, главное не шевелиться, и Джинджер посылает его нахуй, но ложится и не шевелится. И Тим делает наконец уже почти то самое, что представлял, намыливая Джинджера от шеи к плечам и ниже, очень медленно и тщательно, стараясь чуть ли не рисунок кожи промывать, с порами заодно. Особенно ему нравятся шрамы. Джинджер и близко не настолько грязный, чтобы так заморачиваться, он всё-таки не нагишом в земле валялся, да ещё и в плёнке — Тима просто процесс завораживает. Джинджера он завораживает не меньше. До момента, когда Тим слишком сильно увлекается полировкой его члена, что смутно похоже на эротический массаж, и вообще приятно… «Ух ты», — думает Тим, когда Джинджер внезапно сильно дёргается, вопит нечто нечленораздельное, вырывается, и со скоростью наскипидаренной в районе задницы кошки включает воду, пытаясь промыть что-то там, и страшно при этом матерясь. Пока он это делает, до Тима доходит, что именно случилось, но вместо того, чтобы раскаяться, он решает сделать это с собой — и даже ещё хуже. — Блядь, нет, ты… — успевает выдать Джинджер. Это самое жуткое, что Джинджер в своей жизни видел, хуже, чем вспотрошённые кошки и видео со скотобойни. Тим растягивает пальцами отверстие уретры и капает туда шампунь. Чистый, даже не пену. И дёргается, с силой закусывая нижнюю губу, и даже не думает бежать что-либо промывать. Джинджер думает, что он тоже чего-то о Тиме явно не знает, и этого даже довольно дохуя. Потому что это больно, это охуеть, как больно, это как в порез соли насыпать, и перца до кучи, только ещё во много раз больнее. А Тиму больно даже резаться, он вообще нежный, и что это вот сейчас такое тогда. Тим убирает руки за спину и ложится на них, чтобы искушения что-либо трогать было меньше. Боль не уменьшается, но пока он её терпит, на передний план выходят жжение и тепло, и он правда не знает, нахуя он это сделал, но он явно не жалеет. У него стоит, блядь, всё это время, и это даже не думает проходить. «Пиздец», — констатирует Джинджер в своей голове, и Тим с ним вполне согласен. Потом Джинджер отходит от ступора, и берётся сам промывать Тиму уретру, что кстати совершенно неудобно под тонкими струйками, и лучше бы нормальный кран, хотя бы, а то и что-то ещё, заживляющее там… Тим неуверенно вырывается, и говорит, что хочет ссать. Джинджер думает, что это неудивительно, и говорит «ладно», и ловит Тима за руку, когда он пытается уйти. И спрашивает, доверяет ли, блядь, ему Тим, но это вообще не звучит, как вопрос. Так что Тим с трагическим видом ссыт прямо там, и Джинджер старается не таращиться на него слишком откровенно, потому что он тоже наглухо пизданутый, оказывается, и кровь, с которой всё началось, вообще невинная штука. И как они до этого докатились-то вообще, господи. — У тебя смотреть, как кто-то ссыт, тоже фетиш? — любопытствует Тим, которому всё ещё больно, но не так, чтобы очень, и он уже почти привык. — Не знаю, нет… наверное, нет, но мне понравилось, боже. Джинджер краснеет, запрокидывает голову и жалобно стонет, и Тим думает «ух ты». — Я с тобой мыться больше не буду ни за что на свете, — заявляет Джинджер, когда они наконец покидают брюхо сантехнического монстра и добираются до кровати. Тим отвечает, что он глубоко заблуждается, и он теперь будет постоянно таскать Джинджера с собой в душ вместо резиновой уточки. На самом деле, Тим ненавидит воду.