С небес сошедший

Зажигаются первые звезды на небе Дании, укрывает мягкий мрак вечно суетные улицы и вечно спящие переулки, а Эльсинор всегда стоит погруженный во тьму, окутанный какой-то тягучей тоской от фундамента до гордых шпилей башен. Нескоро забудется погибель сражённых ядом наследного принца, матери его и бесславного короля. Ударом стала эта новость для северной страны меньше месяца тому назад, еще не успевшей забыть смерть предыдущего монарха. Скорбь и изумление повсюду были частыми гостями. Датчане, под несчастливой звездой ваша страна! Все это посеяло бы смятение. Однако незнание народа развеялось с рассказом о кровавых и бесчестных делах, что таились за прочными стенами, и это было той неприглядной, но необходимой правдой. Совсем свежий труп наследника престола в богатом и окровавленном камзоле был поднят на высокий помост, навсегда отпечатавшись в датской истории. Предосторожности не избежали: убийственные яды были внесены под строжайший государственный запрет, и каждый знахарь подвергался зоркому слежению. Горацио, тому, кто поведал о недавних событиях и пролил на них свет беспрекословной истины, было больней всего. Жалованный титул королевского советника казался дешевле булавки и бесполезней горсти песка. И хоть венец по завещанию отдан Фортинбрасу, правителю во всей мере справедливому и честному, каждый камень, каждый осколок и каждая щепка замка напоминала Горацио о принце, которому уже никогда не стать королём. Он думал порой, зачем вместе с холодной головой дано столь горячее сердце. Оно трепетало, вспыхивало огнем и разгоралось, разливая тепло в груди, лишь для одного человека, хватало одного его слова или восхищения в светло-серых глазах. Тепло сменилось жестоким жжением, что медленно поглощало его разум, некогда подчиняющий все своему требованию. Некогда трезвый рассудок терзали больные, несвойственные ему мысли. Он слишком скучал. И ничего не мог поделать. Судьба обрушила злой рок, и тот, любовь к кому была превыше всего сущего, оказался его жертвой. Но даже теперь слово «жертва» не могло звучать из чьих-либо уст о том, кто словом — учёный, Афины дитя, мечом — воин с закалкой Ареса, а справедливостью, обличающей всякое человеческое малодушие, последователь мудрой Дике*. Для Горацио нарушить волю умирающего на его глазах принца значило самое страшное предательство, которое только можно совершить. И когда тот испустил последний вздох, сдавшись под напором яда и кровоточащей раны в боку, Горацио счёл своим священным долгом разбить ложь и лукавство, обеспечить принцу упокоение и чистое имя. Но за прометеев огонь его сковали прометеевы цепи. Железным прутом в груди стали негаснущие чувства, а в орла обратились воспоминания, каждодневно и болезненно клюющие его. О Гамлет, не дав поделить на двоих одну судьбу, зачем забрал с собой покой? Когда Горацио идёт по широким коридорам, постукивая каблуками по мраморному полу, тень ушедшего принца словно следует за ним. Он видит круглый стол с резными ножками и вспоминает, что на нём они сыграли не одну шахматную партию, которые порой затягивались на час-другой. Горацио ни разу не поддавался, но ему нравилось смотреть, как принц самодовольно улыбается одними кончиками губ, «съедая» одну из его фигур. Он знает теперь: и сильные этого мира попадаются в ловушки, точно как ферзя можно загнать в тупик и безжалостно сбить с доски. Он идёт вниз по лестнице — там бальный зал, где собиралась знать и королевская семья, звучали трели флейт, кружились пары в танце. Гамлета совсем не прельщали вешающиеся гроздьями девицы, в угоду ему бестолково хлопающие глазами. Он говорил о «пустозвонках» своему верному слушателю, отчего тот только смеялся и шутливо укорял принца за требовательность. И понимал: танец с желанным партнером не для этих многочисленных глаз. Он выходит в сад, шаги стучат по каменной дорожке. Здесь, на одинокой скамье, они нередко сидели и беседовали под мерный плеск фонтанчика обо всем, что существует на свете. Говорил в преимуществе Гамлет, вдохновенно и философски, иногда отводя взгляд от перистых облаков и поглядывая на Горацио, словно проверяя, слушает ли. Он всегда слушал, будь то неожиданные мысли или подолгу обдуманные — все из уст Гамлета казалось до трепета важным. Здесь, в отстраненности от дворцовых окон, в окружении густого и высокого кустарника, они порой одаривали друг друга робкими поцелуями. На садовой дорожке в голове маячит гамлетовский образ в один из прошлых славных дней. Принц стоял возле окна своих покоев, прекраснее обычного в тот миг. Глядел куда-то вдаль так непривычно расслабленно, а ветер, пришедший с моря, игрался с его отросшими волосами. Теперь это окно закрыто, завешено парчовыми черными шторами. Горацио старается не смотреть в его сторону, редко пробегается взглядом и затем отгоняет ненужное наваждение. Под тем окном цвели и цветут розы. Белые как первый снег, нежные лепестки и сладкий аромат восхищают и по сей день весь королевский двор. Горацио втайне сравнивает их с принцем. Бутоны — его бархатный голос, бледная кожа, местами проступающая венами, его меткие шутки и искренняя улыбка; шипы — колкие остроты, пронзительный взгляд, полный ненависти и меч на поясе, грозящий своим лезвием всякой несправедливости и злу. Было даже больше, чем просто велением чувств преподнести к надгробию пару этих цветов. Из раздумий Горацио выводит белесое нечто, совсем не похожее на розу и выплывающее из-за стены замка. Он неожиданно понял, что не один. — Кто идёт? — его рука на рефлексе замирает рядом с рукоятью меча, — А ну покажись! Нечто стало приобретать знакомые тонкие очертания. Из пелены показались голова и плечи, а затем и остальной силуэт, испускающий слабое свечение. Горацио обомлел и только медленно моргнул. Убежденный рационалист не смог бы найти этому объяснение, не мог и он. Видение же не исчезло, а только приблизилось. — Силы небесные! Я подобным образом был изумлен, но сейчас, кажется, вконец двинулся умом. Горе мне! — он побледнел и сделал шаг назад, не в силах обнажить оружие. — Ничего не привидилось. Я пред тобой, Горацио. Ну же, отбрось страх! — дух снова подошел. Он — зеркало почившего Гамлета: то же молодое лицо, бледнее чем при жизни, пышные волосы и тот же бархатный камзол, в котором смерть настигла, но как отражение не назовешь живым, так и духа не принять за человека. — Кто предо мной? Примерив облик принца, не стать им! — он не желал вновь верить в потустороннее, — Я одержимый, точно одержимый… — Мое тело гниет в червивой земле подобно Йорику, но неспокойная душа все существует. Поверь мне, ты здоров, — он провел призрачной рукой по чужому плечу, отчего его обдало мертвенным холодом. Горацио чуть поежился и неуверенно протянул руку в ответ. Тело из плоти и крови не могло коснуться духа, но покрылось лёгкими мурашками. Он все таращился на необычное явление, но испуг прошел быстрее, чем в прошлое столкновение с мистикой. — Я поверю, — голос его дрогнул, — Но появления понять все не могу. — Души умерших не находят спокойствия, пока о них горюют. Скажу одно: жив я или погребен, то не значит ничего для моих чувств. Неужто ты не рад мне? — он смотрел своими почти прозрачными, будто стеклянными зрачками, но взгляд был таким же настороженно-внимательным, как при жизни. — Я в замешательстве: мой страх и смятение сменились непониманием, печалью и радостью одновременно. Пожалуй, радостно-печально мне сейчас, — на его лице не было беспокойства, но в глазах плескалась какая-то грусть, что подтверждала слова. — Что до меня, я несказанно счастлив, ведь ты доказал: в твоём сердце есть место для Гамлета. — Оно все тебе одному отдано, — он почувствовал, как жжение стало знакомым теплом, но ожоги все ныли, напоминая о том, что поддаваться иллюзиям нельзя, ни за что нельзя. — Ты должен многое поведать мне. Пойдем же, — призрак поманил за собой и мелькнул своим свечением между деревьев на одной из дорожек. Горацио на секунду заколебался, но вдохнул вечерний воздух и пошел следом. Он знал, дух ведет к фонтану и скамье — их место в саду. Призрак остановился там, где и предполагалось. Он мягко улыбнулся. Тому, кто один навсегда удостоен этой улыбки. — Ну расскажи, исполнен мой наказ? Что в Англии произошло? А королевство процветает ли? Как сам живёшь на этом свете? — Наказ исполнен, я счел это честью, — он подавлял в себе порывы дотронуться до бестелесного создания, зная, что ему больше не ощутить те объятия, — Имени твоему вечно светлая память, принц. Из Англии вести не слишком хороши: Розенкранц и Гильденстерн последовали на тот свет. Но ты не требовал их казни, так послу я и сказал. — Я знал, в тебе не ошибусь! О, все, чем я мог бы выразить любовь, дай Бог, на тебя снизойдет, — он хотел было взять руку Горацио в свою, но та лишь прошла туманом, — Продолжай же. — На троне король Фортинбрас, достойно правит и разбил поляков снова, поделом же им. Жаловал мне титул, я стал его советник. Сказать по правде, не то, чтобы я рад, — он сделал вдох и произнёс на выдохе, словно пытаясь собраться, — Лучшим королем я видел не его. Собираюсь в Виттенберг вернуться. — Твой голос как будто взволнован чем-то. Ты ведь по мне не плачешь? - его сияние несколько потускнело. — Совру, если скажу, что так, а врать я не желаю, — он отрешенно посмотрел сквозь своего собеседника. — Чем провинился я прижизненно, что вызываю слезы? За что же боль я приношу? — Что ты такое говоришь! Меня тоска съедает… Предел моих мечтаний: лежать в сырой земле рядом с тобой, — и этим он нисколько не соврал. — Милый Горацио, объятия смерти нас всех сведут к могиле; не торопись идти за мной. Пока дышишь в этом мире, совершай славные дела. — Когда бы в мире не держало ничего, то бросился бы я на меч* уже давно. Твоя воля меня останавливает, но хочу верить, что я все также стоик, каким ты полюбил меня. — Лишь стойкий способен принять самые страшные вещи как неизбежное, посмотреть им в глаза, не убегая. Участь моя ожидает любого, будь то женщина или мужчина, богач или бедняк, мальчишка или почтенный старец. Причины погибели совершенно разны, да только каждый хотел бы остаться в чьем-нибудь сердце, вспоминаться добрым словом и поступком. Поэтому я прошу тебя: продолжай хранить меня в своем, — он приложил полупрозрачную ладонь к груди Горацио, — И в царствие небесном мы непременно свидимся. Придет черед, когда дела твои скажут за тебя, лежащего телом в земле подле меня; душу же не удержать уж ничем. — Ты — король моего сердца, даже если оно перестанет биться. А если ж когда-нибудь очнусь я в беспамятстве, то и тогда тебя буду помнить, — он положил свою ладонь поверх призрачной и ощутил, как ее окутала прохлада. Дух принца совсем невесомо коснулся губами чужих губ. Мертвый холод слился с живым теплом. — Теперь ты веришь, что смерти нас не разлучить? — Ты сам сказал: смерть настигает тело. Душа бессмертна, значит, ты навек со мной. — Как странно слышать от привыкшего рационально мыслить, — он наигранно удивился. — Кое-что совершенно необъяснимо, увы, я убедился в том. Принц мой, в этот час стража начинает вечерний обход. Скажи, услышу я твой голос еще хоть раз? — Если не забудешь меня и навещать станешь хоть изредка. Ты знаешь теперь: я рядом, так будь достойнейшим, каким моя душа тебя избрала, — призрак сверкнул глазами в последний раз и растворился в воздухе. Что было вовремя. Один из стражников подошёл к живой ограде и заглянул за нее: — Все здесь в порядке? — Да-да, все хорошо, вы можете идти, — Горацио мотнул головой, переводя внимание. — А с кем вы говорили? — стражник был явно насторожен, — Я подходил, невольно слышал голоса. — Мысли вслух и только. О содержании не спрашивайте. — Что ж, здравия желаю, — он наконец ушел. Оставшись в одиночестве, Горацио присел на скамью, провел рукой по рельефной спинке. Снова окружила тишина. Он не чувствовал больше обжигающего пламени, только искреннюю, теплую благодарность.