"Друг"

      В те месяцы я почти ничем не отличался от «перекованных». Ел, спал, когда нужно было — убивал по приказам короля. И не раз я говорил и себе, и другим, что это все в порядке вещей, что мне не нужна ничья помощь. Хотя, как «говорил другим». Спрашивать было некому.       Знаю, некоторые считают, что в те времена я был самым настоящим чудовищем. Мастерски подсыпал яды в кубки лордов и подкидывал отравленный хлеб бандитам на дорогах, а по возвращению с миссий не проливал ни слезинки. Сейчас я понимаю, что и себе самому тогда казался таковым. Увы, в те годы мальчишка-убийца знал себя недостаточно хорошо, чтобы признаться в чем-либо самому себе.       Убедился в этом я примерно в середине лета. На то не было ни единой причины, но, когда у меня выдался свободный от прислуживания Верити и докладов Чейду день, я впервые за долгое время пошел в трактир. Моих немногочисленных сбережений хватило на то, чтобы напиться.       Одной Эде известно, как я смог выбраться из душного помещения, где разбушевавшиеся пьяницы завязали обычный для таких заведений мордобой. Ночной воздух обнял мое лицо, ущипнув ноздри соленым запахом с моря. К моей досаде, прохладная летняя ночь подарила не глоток свежести и бодрости, что помогла бы мне с горем пополам добраться до замка (а если повезет — и до своей комнаты, а не до ближайшего укромного куста), а сонливость. Остатком здравого смысла заставляя передвигать ноги в нужном порядке, я брел к замку. Будет катастрофой, если Чейд сегодня застанет меня в таком виде, но слегка одуревшая от эля голова отметала эту мысль с завидной легкостью.       Думаю, нет необходимости сообщать, что когда под моим боком оказалось чужое плечо, я был удивлен. И я бы сообщил о своем недоумении неожиданному спутнику, если бы на то у меня хватило сил. Но вместо этого я лишь неразборчиво пробормотал что-то вроде «Благдрю, я сам справлс». Не буду удивлен, если что-то из этого я сдуру произнес на чьюрда. Ответа не последовало, а уверенное острое плечо никуда не исчезло. И как бы я ни старался, я не мог разглядеть в темноте лица.       Так мы прошли через сад и поднялись по лестнице для слуг до моей комнаты. Я молчал, понимая, что своим бормотанием наверняка перебужу прислугу, отчего конюшеные мальчишки и молодые швеи еще неделю будут шептаться о том, как бастард напился и был притащен в свои покои чуть ли не на руках. А выглядело все именно так — под конец лестницы ноги уже почти не держали меня.       Скрип закрывшейся двери окончательно успокоил меня, и я оторвался наконец от «героя этого вечера» и на ощупь нашел свою кровать, плюхнувшись на нее прямо в сапогах. Усталость восторжествовала над здравым смыслом, и я чувствовал, что вот-вот погружусь в беспамятство. Было ясно, что наутро я буду стонать и ползать по замку в поисках ромашки и примулы от головной боли. Но я до сих пор уверен, что этот вечер был одним из лучших в том месяце. Тогда я смог хоть на одну ночь забыться и вести себя так, словно не я был учеником королевского убийцы, отравителем, человеком короля, словно не я был бастардом Фитцем, а кто-то другой.       — Сколько ты выпил? — спросил голос из темноты. Незнакомец не спешил зажигать наполовину растаявшую свечу в бронзовом канделябре, а вместо этого стоял возле моей кровати.       Я неопределенно пожал плечами, насколько возможно сделать это, распластавшись на широкой кровати. Рассеянный лунный свет едва-едва освещал комнату, и во мраке я мог видеть, как блестят глаза незнакомца. Голос его был мне знаком, но сейчас я скорее смогу победить Ходд в бою на мечах, чем узнаю говорящего.       — Понятно. Как проснешься — выпей настойку, я принесу ее и оставлю на столе.       Я кивнул, потягиваясь и стягивая таки с себя сапоги. Когда мне наконец удалось это сделать, горе-алкоголик в моем лице забрался под одеяло и готовился наконец уснуть, не слушая возможные слова спасителя меня от ночевки под кустом. Голова сейчас для меня весила не меньше сотни фунтов, и ничто не могло заставить меня оторваться от подушки.       Перед тем, как уйти, незнакомец подошел ко мне, поправил скошенное набок одеяло и наклонился. Сухие, но на удивление нежные и мягкие губы коснулись моего лба поцелуем — не тепла, но ночной прохлады. Я вздрогнул, и губы исчезли так же быстро, как и появились.       — Не уходи… — прошептал я, сам не отдавая себе отчета в том, что заставило меня сказать это. — Не оставляй меня, не ты…       — Не оставлю, — пообещал мне голос напоследок, последняя весточка с этого мира, когда я уже стоял на узком мосту между бодрствованием и сном. — Никогда, Фитц Чивэл.       Он исчез неслышно, так тихо, что даже старая дверь ни разу не скрипнула.