Из России с любовью

— Война — абсолютна, жизнь солдата — относительна, относительное содержит в себе элемент абсолютного, в том смысле, если представляется частью целого, значит жизнь солдата навсегда срастается с войной, и сам солдат, в некотором смысле, становится войной. Кожа срастается с формой, логика с тактикой, и руки, освежевавшие птицу, помнят — навсегда запомнили, — как вспарывали брюхо врагу. — Чего стал, как неродной? — гаркает Николай, и Клаус, застывший в предбаннике, среди душистых сухих трав и веников, опускает взгляд, точно мальчишка какой. — Али чертополох не пущает? Ивушкин стоит посреди бани, красивый, обнажённый, влажный, и Ягер растерян, он точно врос в пол. Тепло белыми клубами пара валит в предбанник через распахнутую дверь, и Клаусу жарко — он по-прежнему в своей форме, грязной и рваной, что липнет к телу второй кожей. — Заходи уже, — Николай цепляется за его рукава, вовлекает немца в баню и запирает дверь, отрезая единственный путь к отступлению. — Раздевайся. Ягер послушно снимает перепачканные грязью сапоги, расстёгивает китель, рубашку, снимает брюки с бельём и вновь застывает, стоит только встретиться взглядом с Ивушкиным. — Что теперь? — спрашивает Клаус на русском; чисто, без единого намёка на немецкий акцент. Николай смотрит в его льдистые глаза с таким жаром, точно хочет растопить все до единого северные моря, застывшие в чужой радужке. — Теперь — жить, — по-юношески легко улыбается он. — Вместе. А после бани они разводят костёр внизу огорода, на небольшом клочке голой песчаной земли, неподалеку от кривой скамьи и хлипкой деревянной калитки, ведущей к полям, и срывают с формы знаки отличия, прячут их в затёртой консервной банке, которую закапывают глубоко под скамью, и после сжигают форму, а вместе с ней — своё прошлое, горькое, точно сухая полынь из предбанника. — Эх, заживём, — счастливо улыбается Николай, провожая взглядом дым, вьющийся к небу тонкой сизой лентой. — Здесь ведь всё: и леса, и поля, и реки. Красиво же, правда? Клаус долго смотрит на чужое умиротворённое лицо, каким он впервые видит его на своей памяти, и не сдерживает улыбки, расцветающей как-то особенно легко, точно само собой. Его взгляд поднимается к закатному небу, розово-оранжевому, с яркими всполохами жёлтого света — красивому, но самое главное — мирному. — Да, — соглашается Ягер, пусть вопрос, надолго повисший в воздухе, как нечто совершенно лишнее меж ними, навряд ли ждал ответа. Раньше, до войны, Клаус вряд ли нашёл бы много красоты во всём этом, но теперь, уже после неё, вся жизнь его стала прекрасной. Теперь… Теперь он любит жизнь, любит это небо над своей головой, этот клочок голой песчаной земли под сапогами, но больше всего… Больше всего любит Ивушкина. Крепко-накрепко и притом по-детски чисто, непорочно, ведь он — спасительный луч в том беспробудном царстве тьмы, какой прежде была его жизнь, потому Ягер, совсем тихо, больше для себя, добавляет: — Самое главное — не война. Николай переводит свой взгляд на него, и взгляд этот вдруг становится таким жёстким и тяжёлым, что Клаус тут же теряется. — Да, — впрочем, резко смягчается Ивушкин, закидывая руку на чужое плечо, и притягивает Ягера к себе, едва-едва соприкасаясь с ним висками. Клаус вздыхает, опускает взгляд на уже потухший костёр, и Николай смотрит туда же — на то, что осталось от их военной формы, их прошлого. — Идём пить чай? — вдруг спрашивает он, улыбаясь, и немец, конечно же, улыбается в ответ, коротко кивая в знак согласия. И они, минуя огород, возвращаются в дом, и на залитой заходящим солнцем веранде Ивушкин тут же ставит самовар, а после выходит из дома, возвращаясь уже с горстью душистых листьев мяты и мелиссы, и приносит из кухни сахарницу, ложки да две сервизные чашки, с блюдцами, как полагается. Ягер откидывается на скрипучую спинку стула, вытягивает ноги, почти касаясь длинного полосатого половика носками сапог, и подпирает левую щёку, лениво глядя на суетного русского из-под полуопущенных ресниц. Алый закат облизывает чужое красивое лицо тёплым мягким светом, точно подсвечивая кожу изнутри, и Клаус не может отвести глаз, даже когда их с Николаем взгляды резко пересекаются. — Смотришь на меня так, — смущённо замечает Ивушкин, коротко потупившись, и Ягер ощущает, как жар стремительно приливает к щекам. — Бесстыдник. Николай отворачивается от него, разливает кипяток по чашкам и ставит одну перед Клаусом, неловко ударяя ногтями по горячему фарфору. — Потом спать, — говорит он и в сторону немца отчего-то больше не смотрит. И Ягер, растерянный, подаётся корпусом вперёд, накрывая руку Ивушкина своей сухой ладонью. Русский вздрагивает от его прикосновения, по-девичьи робко поднимает глаза, и щёки его краснеют, точно наливные яблоки — смущён. Клаус, признаться, и сам смущён не меньше, но руку Николая не отпускает, наоборот, — сжимает крепче, точно хочет донести ему что-то своё, эдакое. — Ich brauche dich, — тихо, на грани слышимости, говорит Ягер, и Ивушкин досадливо хмурится: этих слов он не знает. Клаус вздыхает, улыбается красиво, но как-то потеряно, и медленно отпускает чужую руку. Он отчего-то чувствует себя виноватым, и после чая, больше не заговаривая в этот вечер, они и впрямь ложатся спать. А утром Ягер просыпается с первыми лучами солнца, когда бледно-розовый рассвет только-только занимается у кромки горизонта, и тут же замечает, что кровать Николая уже заправлена. За домом гудит ветер, с веранды доносится звук гремящей посуды, и, одевшись, немец выходит из комнаты. — Проснулся? Хорошо, — Ивушкин наполняет чашки кипятком и, обернувшись, приглашает застывшего в дверях Клауса к столу. На веранде прохладно — Ягера зябко встряхивает на мгновение, и руки его понемногу стынут, согреваясь лишь благодаря горячей чашке — в этот раз пьют смородиновый лист, — а я нам удочки достал. Позавтракаем и на рыбалку. — Рыбалка — это хорошо, — соглашается Клаус, делая глоток чая, и, конечно, обжигается. Николай усмехается, смотрит на него хитро, с лукавым прищуром, а сам льёт в блюдце да пьёт понемногу. Русский, что сказать! — А сигареты у тебя есть? — Сигарет нет, но самокрутки я уж навертел, — Ивушкин поднимается из-за стола, заходит в дом и возвращается с крохотным холщовым мешочком, бросая его точно на колени Ягера. — Nichts zu danken, — говорит он, почти без акцента, и неловко тушуется под цепким взглядом Клауса, скрывая своё смущение за опущенным взглядом. — Я закурю? — В окно. Ягер поднимается со стула, отодвигает лёгкий узорчатый тюль и, распахнув окно, подносит к спичке кончик зажатой в уголке рта самокрутки. Рыжий язычок пламени коротко облизывает бумагу, и Клаус затягивается, выдыхая дрожащую струйку сизого дыма во двор. За забором стелется туман, укрывая силуэты леса, едва пробивающиеся сквозь густую белую пелену, и Ягер глубоко вдыхает прохладный влажный воздух, затягиваясь ещё, много и долго, пока самокрутка не догорает до половины — тогда он тушит её о каблук сапога и возвращается к порядком остывшему чаю. Стул напротив уже пуст: Николай собирает рюкзак. И сразу после незатейливого завтрака они отправляются на речку, ступая по зелёному морю густой осоки, щедро осыпанной росой, блестящей в мягких лучах рассветного солнца наподобие самоцветов, и Клаус вдруг признаётся, бросая в сторону русского короткий взгляд, точно вскользь: — Я никогда не рыбачил на рассвете. И Ивушкин не сдерживается — смеётся громко, долго, и Ягер, отойдя от замешательства, смеётся вместе с ним. И Ягеру не смешно. Всё же дело спорится. Речная гладь, жестяная банка жирных дождевых червей, острые крючки и тугая леска — всё, чтобы рыбалка кончилась двумя вёдрами блестящей гладкой рыбы да счастливой улыбкой Николая, что светится, точно солнышко. Клаусу не отвести от него глаз. — Снова за своё? — вздыхает Ивушкин, пересекаясь с чужим взглядом. Вопреки ожиданиям, но его глаза блестят весельем — ни единого намёка на стеснение, и прежде чем Ягер порывается объясниться, он резко переводит тему: — Если не хочешь пропустить раздачу хлеба, поторопись! — и ускоряет шаг, крепче сжимая в руке дужку ведра. В конце концов, за хлебом они и впрямь почти опаздывают, но сколько радости после, когда, вернувшись домой, они нарезают тяжёлую ароматную буханку и уплетают сразу по два мягких горячих ломтя! — Я в лесу одно место знаю, — начинает Николай, заговорщически прищурив глаза, — там малина растёт — во! И сладкая какая! Любишь малину? — Люблю, — вздыхает Клаус и думает, конечно, вовсе не о малине. Ивушкин смотрит на него, растерянно моргает пару раз и медленно отводит свой блестящий взгляд в сторону — понял; Ягер по щекам его заалевшим видит. — Тогда идём за малиной, — небрежно бурчит он, поднимаясь из-за стола. В лесу их встречает прохлада, мерный шелест деревьев и, конечно, гнус. Как и обещал Николай — посреди леса, на поляне, окружённой плотным кольцом сосен, растёт дикая малина, да так много, что Клаус совсем скоро набирает целое ведёрко. — Хорош, — присвистывает Ивушкин. Ягер смотрит на чужое полное ведёрко, и лёгкая улыбка невольно трогает его губы — они идут ноздря в ноздрю. И всё же, притомившись, немец садится на траву, под ажурную тень куста, и Николай, глядя на него, тоже решает передохнуть. Так они и сидят некоторое время, пока Клаус не отправляет в рот горсть мягких спелых ягод — его губы тут же щедро пачкаются соком, и только Ягер хочет облизнуться, как Ивушкин тянется к нему и, повалив на мягкое покрывало тёплой душистой травы, льнёт к его губам. Сладко. Клаус растерянно смотрит в потемневшие глаза напротив, и сперва он в таком глубоком смятении, что не знает, как поступить. Он вроде должен прикрыть глаза, обнять чужие плечи и ответить на поцелуй, ведь это, чёрт возьми, поцелуй с Николаем! Нет, не так — с Колей. Но Ягер растерян, Ягер сбит с толку! И, кажется, даже выпадает из реальности. — Война — конкретное — синоним диалектической взаимосвязи, расчленённой целостности; жизнь солдата — абстрактное — не противопоставление конкретному, но этап движения самого конкретного, неразвившееся конкретное, и в этом смысле мы возвращаемся к взаимосвязи и взаимовлиянию войны на жизнь солдата и жизни солдата на войну, пусть пример этот не столь яркий, как с абсолютным и относительным. Перепачканные во влажной грязи сапоги небрежно брошены возле входной двери. Веранда плывёт в алом закатном мареве, и от дуновения свежего ветерка деревья, растущие перед окнами, мокро встряхивают блестящей в розовых лучах зеленью. Коля сидит на лавке и выдыхает полусонно, привалившись к крепкому плечу Клауса: — Завтра идём по грибы.