Абсолютно белый

Холодный кафель пола стремительно приближается, пока острые колени подростка лет шестнадцати не упираются в него. Он снова здесь. В грязном, заброшенном туалете не менее грязного и заброшенного приюта. И снова стоит на коленях. Юнги по привычке упирается бледными ладонями в пол, чтобы не потерять шаткое равновесие и полностью не растянуться на кафеле. При очередном крике инстинктивно вжимает голову в плечи, ожидая нового удара. И он, естественно, следует. Это как слышать гром после яркой вспышки молнии: если слышишь крик — жди удара, если тебя заметили — жди удара, если плохо прячешься — жди удара. Дети бывают жестоки. — Эй, урод, ты чего замолк-то? — дородный пухлощекий детина угрожающе нависает над скрученным на полу телом. — Или вместе со зрением еще и слух потерял? Тело на полу не движется, только локти начинают дрожать от усталости, кажется, дотронься — подломятся. Перед глазами все плывет, и он не знает наверняка, виной тому его близорукость или ощутимый удар по затылку. — О, неужели гордость не позволяет? Ну же, скажи: «Господин, отпустите меня» — и можешь быть свободен, — голос до омерзения тонкий, писклявый, совершенно неуместный в этом огромном, неуклюжем теле. Юнги молчит. Он знает, что не отпустят. Никогда не отпускают. Они все такие: улыбаются, скаля зубы в фальшивой улыбке, протягивают руку, чтобы сразу пихнуть, втоптать в грязь. Он знает. Фальшивые приятели, фальшивые психологи, фальшивые родители. — Что, молчишь? Надеешься на жалость? Понимание? Урод. Да кому ты нужен-то с такой рожей? От тебя даже мать оказалась, и приемные больше недели не держат. Ошибка, — с каждым словом нападавшего голова мальчишки склоняется все ниже, а бледные руки, оторвавшись от пола, в защитном жесте складываются на груди. Он очень надеется, что они не видят его дрожи. Не видят соленых дорожек на белых щеках и слипшихся от слез бесцветных ресниц. Это правда. Каждое слово, выплюнутое Сынхуном, правда. В горле встает ком горечи, когда он вспоминает свою последнюю «семью»: улыбчивая пара средних лет, отчаянно желающая усыновить ребенка с отклонениями, дать кров и семейный уют. Вот только гематомы на теле и вывих правой руки расходятся с привычным представлением о родительской поддержке и заботе. Люди не умеют правильно оценивать свои силы. Это он понял, когда в третий раз вернулся в стены ненавистного приюта. Очередные родители не потянули возложенной на них ноши, уверенно заявляя, что их обманули, и это чудовище лишь портит престиж и статус семьи. От них он получил тонкий шрам на скуле. Новый удар заставляет его вынырнуть из своих мыслей и поднять голову. Снова ошибка. Правую щеку сразу пронзает боль от хлесткого удара, а тело от неожиданности теряет равновесие, падая на холодный пол грязной комнаты. Где-то сверху доносится грязная ругань, но он уже не слышит. Сил не хватает даже на банальную жалость к себе. Скоро. Совсем скоро это закончится, прекратится. Когда-нибудь он проснется не от ведра пролитой ледяной воды, и успеет съесть свой завтрак до того, как тот будет отобран. Все изменится. Он должен в это верить. Но однажды дети перестают верить на слово. Они вырастают. Темные улицы пригорода извиваются по-змеиному, плутая, теряясь в полумраке и вновь выныривая в редких просветах фонарей. Неосвещенные детские площадки изредка поскрипывая деталями несмазанных ржавых качель. Этот район совершенно незнаком ему. Несмотря на то, что детство Юнги прошло в похожих условиях, он не перестает вздрагивать и оборачиваться от каждого шума. Привычный страх въелся глубоко под кожу, заставляя пульс учащаться, а сердце заходиться в большем ритме. Однако он не продолжает уверенно идти вперед. Идея сбежать из приюта сначала казалась абсурдной и глупой, но с каждым днем лишь крепла, уверенно оседая в голове. Сейчас он не жалел. Пока оставалась хоть какая-то надежда избежать ежедневных измывательств, он был готов на многое. В том числе на то, чтобы однажды ночью незаметно выскользнуть из общей спальни, отыскать за книжным шкафом оставленный заранее рюкзак со скудной едой и протиснуться через прутья хлипкого ограждения. И с того момента, как его нога в поношенном кроссовке ступила за территорию приюта, пути назад уже не было. Район оказался не только не знакомым, но и весьма неблагополучным. Едва заметный тротуар то и дело прерывался, светя голой галькой. Вдали слышался вой собак. Осторожно пробираясь через пустынные дворы и площадки, Юнги про себя молится благополучно преодолеть улицы пригорода — уж слишком много воспоминаний было связано с подобными местами. И он почти вздыхает с облегчением, когда впереди виднеются огни города, мелкими сверчками сияющие впереди, но шум справа заставляет его остановиться. Глаза Юнги в страхе распахиваются, когда он, несмотря на слабое зрение, различает в подворотне два отчетливо светящихся огонька. Через мгновение огоньки моргают. Не отводя расширившихся от испуга глаз от темного закоулка, Юнги медленно пятится назад. Вслед за ним, постепенно выходя на свет одиноко светящего фонаря, движется крупный бультерьер. Широко расставив лапы и наклонив уродливую, с короткой белой шерстью, голову, зверь утробно рычит и скалится. Где-то неподалеку ему вторят еще несколько. Юнги не был идиотом и знал, что убегать от стаи голодных собак — верный приговор, но инстинкты выживания заставляют его повернуть и кинуться прочь из проулка. Лай и рычание собак раздаются пугающе близко, а дыхание уже начинает ощутимо спирать. Сейчас Юнги еще больше ненавидит слабость и неуклюжесть собственного тела. Он уже собирается сдаться и просто свалиться на землю от усталости, когда спереди доносится шум автомобиля. «Шоссе!» До проезжей части остается всего ничего, какая-то жалкая сотня метров. Но внезапно он чувствует, что его что-то тянет назад, заставляя пошатнуться и с трудом удержать равновесие — тот самый бультерьер, оторвавшись вперед от остальных, смог с легкостью догнать мальчишку и кинуться на него сзади. Но на пути к спине оказался рюкзак, в который он и уцепился. Не мешкая ни секунды, Юнги с силой срывает рюкзак с плеч, и, не оглядываясь, бежит вперед. Ему не верится, что он смог так легко отделаться, потому, не удержавшись, парень на секунду оборачивается и совсем не замечает, что выбежал на дорогу. Внезапный свет фар и визг тормозов на миг оглушают Юнги. Однако, когда удара так и не следует, он решается приоткрыть глаза. Через лобовое стекло большого черного кроссовера Юнги успевает заметить испуганного водителя, отчаянно мечущегося по салону и пытающегося в панике отцепить ремень безопасности. Большее он рассмотреть не успевает— совсем близко раздается уже знакомый хриплый лай. Страх перед разъяренным животным пересиливает давно привычный страх перед человеком, и уже через пару секунд дверь кроссовера открывается, и на сидение рядом с шокированным водителем забирается не менее шокированный и дрожащий подросток. — Помогите, пожалуйста. Для него очень непривычно произносить такие слова, предназначенные человеку. Тем более незнакомому человеку. Тем более, если этот человек — молодой мужчина, непонятно что забывший в этом нищем и неблагополучном районе. Но, несмотря на страх быть отруганным и выкинутом за шкирку из салона дорогой машины, Юнги слышит, как поворачивается ключ в коробке зажигания, и автомобиль медленно набирает ход. Вскоре стая бродячих псов остается позади, вместе с ними ускользают и очертания неаккуратных построек пригородных трущоб. В салоне воцаряется тишина. Никто из них не говорит ни слова, словно боясь нарушить это хрупкое и ломкое молчание. Юнги боится даже дышать. Он ожидал чего угодно: криков, брани, даже побоев — не сказать, чтобы он этого не заслуживал — но в ответ получает лишь большое и емкое н и ч е г о. Кажется, что водитель полностью сосредоточился на дороге и совсем забыл про своего неожиданного спутника. Тот же, по привычке подняв руку, чтобы поправить все время лезущую в глаза челку, решается бросить один-единственный взгляд на соседнее сидение, да так и замирает, забыв опустить руку. Прямо перед ним — мужчина лет тридцати, сосредоточенно следящий за дорогой. Фонари, один за другим мелькающие на обочине дороги бросают в салон свои отсветы, отчего лицо водителя то освещается, то полностью исчезает из вида. Это увлекает и завораживает, но не это заставляет Юнги затаить дыхание. Мужчина красив. Не той красотой, которая сразу бросается в глаза, заставляя прохожих оборачиваться. Нет, черты его лица по отдельности могли бы и вовсе оттолкнуть человека, но вместе же они составляли единое целое, делая внешность незнакомца гармоничной и даже обаятельной. Совсем не замечая, что откровенно пялится, Юнги широко распахнутыми глазами следит за четкой линией кадыка, острых, красиво очерченных скул, и подбородком, словно выточенном рукой искусного мастера. Несмотря на плохое освещение, Юнги замечает небольшую родинку на верхней губе незнакомца, его удивительно прямой нос и выразительный взгляд ореховых глаз, что сейчас с таким странным выражением смотрят на него... Моргнув пару раз, Юнги встречается взглядом с глазами напротив. Становится невыносимо стыдно, когда он понимает, что мужчина все это время неустанно наблюдал за ним. Желая провалиться сквозь землю, парень опускает голову, сосредоточенно изучая кроссовки, но внезапный добродушный смех заставляет его вновь поднять ее. — Эй, ты такой странный. Как зовут-то тебя, смертник? — широкая улыбка изменила лицо мужчины до неузнаваемости. Юнги с трудом отлепил взгляд от родинки на его губах, сейчас очень напоминающих сердечко, и сосредоточился на сути вопроса. — Ничего я не смертник! Это вы появились из ниоткуда, чуть не сбив меня, — он сам себе сейчас поражался, обычно Юнги и слова не мог вымолвить в присутствии чужих людей, не говоря уж об обвинениях. — Это я-то ниоткуда? По своей законной стороне между прочим ехал! — низкий голос мужчины причудливо изменялся, звуча с упреком, но не угрожающе. — Так что насчет имени? — А ваше? — где-то далеко внутри он инстинктивно понимал, что этот незнакомец его не обидит, но предпочел спрятать это куда подальше, до лучших времен. Или до трезвого осмысления происходящего. Мужчина удивленно хмыкнул, возвращая взгляд на дорогу. — Чон Хосок, приятно познакомиться. И Юнги захотел провалиться сквозь землю. Только сейчас он смог выудить из закоулков памяти цветную фотографию из какого-то элитного журнала. Он помнил, как, стараясь не шуршать глянцевыми страницами, чтобы никто не смог услышать его, наткнулся взглядом на изображение молодого человека в строгом костюме, окруженном представительными на вид персонами. Запись под фото гласила: «Чон Хосок, самый молодой и выдающийся предприниматель последнего десятилетия, владелец сети автомобильных заводов, держатель акций «ЧонХо и Ко »,.. — Так что, не скажешь? — Ю-юнги. Мин Юнги, — все больше погружаясь в свои мысли, ляпнул на автомате подросток и тут же пожалел. «Идиот. Ты просто идиот». Сейчас ему хотелось заплакать, как девчонке, и залезть в темное укромное место, где его бы никто не нашел. На душе скребли кошки. Он прекрасно понимал, что мужчина напротив совсем не виноват и глупо привязываться к кому-то только потому, что тебе улыбнулись и сразу не послали. Понимал, но все равно чувствовал пустоту и какое-то горькое разочарование. Салон машины сразу показался чересчур дорогим и шикарным, совсем не подходящим для его, Мина, здесь присутствия. Вспомнив же о том, что Хосок увидит, когда сможет нормально рассмотреть его, Юнги замутило. Этого нельзя допустить. Бросив первый пришедший на ум адрес, он загнанно отвернулся к окну и, едва машина остановилась, промямлил слова благодарности и быстро скрылся в первом переулке, уже не замечая задумчивого и непривычно серьезного взгляда вдогонку. Пол туалета все так же грязен и скользок, а смех одноклассников, кажется, стал еще злее. Он снова здесь. Снова на коленях. Снова избит и унижен. Сейчас, оставшись одиноко лежать на мерзкой плитке приютского сортира, ему кажется, что та ночь в автомобиле шикарного незнакомца была лишь сном и плодом воспаленного воображения. Однако потерянный в процессе побега от бультерьера рюкзак и пара новых царапин на теле не позволяют усомниться в реальности происходившего. Его нашли на третий день побега, грязного, голодного, обессиленного. Он не знал точно, но догадывался, что его просто сдали. В самом деле, несмотря на огромное количество беспризорных, такого как он, замечают сразу же. Перед глазами до сих пор стоит взгляд продавщицы в булочной, в нем та же привычная смесь чувств — досада, омерзение и испуг. Все также. Но Хосок смотрел на него по-другому. Поймав себя на этой мысли, Юнги протяжно взвыл и что есть силы ударил кулаком в пол. «Хватит. Хосок не видел твоего лица. Или того, что ты называешь им. Таких как ты в Африке до сих пор прилюдно линчуют». Язвительный голос все не прекращался, изливая на парня новую порцию желчи, и неизвестно, сколько бы это продолжалось, не покажись в проеме макушки одного из его мучителей. — Эй, ты, тварь! Поднимай свою задницу с пола и топай к директору, — голос говорившего был все также пискляв и мерзок, но во взгляде появилось что-то новое… торжество? С трудом уперевшись коленями в пол и оттолкнувшись, Юнги смог принять вертикальное положение. Несмотря на то, что сознание все еще плыло от недавней взбучки, ему очень не нравилась эта ситуация. — Зачем я там нужен? — спросил он, осознавая, что раньше никогда не был у директора и а за свой побег уже получил, а потому, значит, что дело не в этом. — Как?! Ты не знаешь? — притворно изумился Сынхен, открывая рот, отчего стал похож на огромного толстого хомяка. — Тебя усыновляют. — Не ври, когда за мной приходили, я узнавал об этом у воспитателей, — сейчас он не боялся грубить своему десять-минут-назад мучителю, ибо дело набирало очень странный оборот. — Ну-у, им совсем не обязательно знать об этой сделке, — верзила с особым нажимом произнес последнее слово, отчего в душе Юнги зародились смутные подозрения, которые лишь подтвердились через секунду. — Тебя продали. Мину казалось, что ему выбили почву из-под ног. Он и раньше слышал о подобном, но не воспринимал в серьез. Да и кто поверит, если ему скажут, что в обычном приюте для детей-сирот промышляют незаконными сделками по усыновлению и удочерению этих самых сирот? Выглядит, как дешевый сюжет для очередного детектива, где очередной трудяга-следователь, с рвением маньяка распутывает очередное уголовное дело. Но только Юнги помнил несколько детей-одногруппников, забранных в «специальные» семьи. И, вот совпадение, машины директрисы сменялись с поразительной точностью после каждого «обретшего дом и уют» воспитанника, с каждым разом становясь все дороже и роскошнее. — Мы пришли. Эй, только без глупостей, — Сынхен удостоверился, что Мин не сбежит и, постучав за него в дверь директора, с противной ухмылкой скрылся за поворотом. Услышав по ту сторону двери приторное «войдите», Юнги набрал в грудь воздуха и уверенно повернул железную тугую ручку. Он не знал, что собирался увидеть за деревянной дверью кабинета, но реальность оказалась до обидного предсказуемой. Прямо напротив входа за огромным столом красного дерева сидела миниатюрная женщина лет сорока-сорока пяти в белом кружевном платье, таких же белых туфлях-лодочках, и со светлой узорчатой шалью на плечах. И Мин совсем не удивился, увидев на столе такое же белое пирожное с идеально ровным рисунком. Этой комнате определенно не хватает цвета. За рассмотром комнаты Юнги едва не упустил из виду еще одного присутствующего. Этот человек, по-видимому, был полной противоположностью директрисы. Его безвкусно-голубой пиджак едва сходился на выпирающем животе, отчего ткань под его пуговицами опасно натянулась, грозя сорвать последние и пустить в свободный полет. Старомодный галстук-бабочка скорее напоминал ошейник, обтягивая жирную короткую шею. Но больше всего Юнги не понравились глаза. На память сразу пришел взгляд, случайно пойманный в тесном пространстве автомобиля — теплый, чистый, будто светящийся изнутри. Эти же глаза болотно-коричневого цвета не выражали абсолютно ничего. По крайней мере ничего хорошего. — Как ты ведешь себя на людях, милый? Так ли тебя учили в нашей школе? — голос высокий, приторно-сладкий как стоящий на столе десерт прервал бурный поток его мыслей. — Поздоровайся со своим родителем. — Но я не давал разрешения на свое усыновление, — женщина в белом едва не подпрыгнула на месте: еще никто не отказывался от возможности покинуть этот ад. — Что ты только что сказал, мальчик мой? Я, кажется, не расслышала. Повтори. А лучше поздоровайся со своим новым отцом. Ему хотелось закричать. Ему хотелось сорваться с места и сбежать из этой комнаты. Особенно сейчас, когда он прямо кожей чувствовал масляный, раздевающий взгляд болотных глаз, проходящий по абсолютно белым, нетронутым краской волосам, таким же бесцветным бровям и ресницам, худым рукам и острым коленям. Но Юнги лишь повернулся в сторону мужчины, отдавая почтительный поклон с не менее почтительным «здравствуйте». Не сейчас. Сейчас он во что бы то ни стало должен попасть в свою комнату. Это единственный шанс.