Open up again

      Отчаяние захватывает его с головой. Оно отзывается болью, ломающей кости и выкрашивающей белоснежные крылья в чёрный. Оно отзывается жёлтыми змеиными глазами вместо яркого благородного золота, в котором отражалось солнце и которым он так гордился.       Теперь его не было. Теперь вместо него было уродство, которое не скрыть, которое не спрятать, от которого не сбежать и никак не избавиться.       Клеймо позора, громкая слава, опережающая своего владельца.       Павший. Бунтующий.       Демон.       Кроули до боли впивается пальцами в огненно-рыжие волосы и жмурит глаза, желая больше никогда не видеть их, никогда не смотреть в них. Ведь он не хотел. Он не хотел становиться падшим, он не хотел падать. Ведь у него всего лишь были вопросы.       Неужели это было грехом, соизмеримым с сомнениями и недоверием? Гордыней и жаждой власти? Неужели банальное любопытство прячет за своей спиной такую неподъёмную цену? Кроули не знает точные ответы на свои многочисленные вопросы — теперь-то он может свободно задавать их, не таясь!       Легче от этого, правда, не становится.       Он смотрит на своё отражение. Пристально вглядывается в свои глаза. Ядовитая жёлтая кислота и отвратительный вертикальный змеиный зрачок — Падение выглядит именно так. Кроули усмехается с горьким презрением и иступлённой ненавистью к самому себе.       Пока внезапная идея не посещает его голову.       Длинные тонкие пальцы осторожно и как-то несмело касаются век. Очерчивают шарик глазного яблока под ними, а после с силой надавливают, загоняя фаланги вглубь черепа. Боль тысячами тонких игл пронзает всё естество Кроули, впиваясь в мозг одной-единственной мыслью.       Так выглядит облегчение.       Кровавые слёзы стекают по худым впалым щекам, очерчивают скулы и алыми гроздьями разбиваются о пол. Пустые чёрные изувеченные глазницы невидящим взглядом всматриваются в непроглядную тьму перед собой, пока пальцы удивительно легко сжимают в ладони два скользких шарика, что лопаются с тихим треском.       В конце концов, Кроули всегда был бунтарём, а это значит, что и клеймо у него будет соответствующее, поставленное самому себе собственноручно. ***       Чёрная лёгкая повязка скрывает зияющие пустотой глазницы, когда Кроули впервые встречает Азирафеля. Он не видит ангела рядом с собой, но чувствует его свет и тепло. Напрягается всем телом, настораживается, ожидая от теперь-уже-врага удар или возмущённое негодование, праведный гнев — как это Змий позволил себе явиться к Ангелу Восточных Врат!       Вопреки опасениям, чужая благодать не опаляет священным огнём, после которого остаются незаживающие кровавые язвы. Она лишь мягко окутывает, и Кроули, изумлённый, даже на мгновение забывает о том, что он Павший.       Вместо этого перед фантомными глазами встают воспоминания щедрых Садов, сверкающего ослепительного блеска, благодати, разливающейся в душе живительным фимиамом, и сладостной радости от осознания того, что он не одинок — никогда не будет одинок.       Всё это теперь — не более чем ложь, выжигающаяся огненным клеймом под лопатками и дорожками кровавых слёз вдоль щёк.       Свет с жадностью поглощает тьма, а всё естество прошивает фантомная боль разбивающегося вдребезги тела, что складывается вновь уже в совсем иной подобе. С иными целями и смыслом существования.       Самое главное — в вечном мраке льдистого холода одиночества. Ведь демоны, в отличие от ангелов, друг другу никогда не будут доверять. И уж тем более они не станут друг другу товарищами.       Кроули вздрагивает и отшатывается от ангела, беспомощно глядя на него скрытыми повязкой провалами вместо глаз.       Азирафель этого, конечно же, не замечает.       Он с удивлением и интересом смотрит на демона рядом с собой. Он не похож ни на кого из собратьев, и чёрная лента на его глазах самое кричащее тому подтверждение. Азирафель не знает, что именно она скрывает, но жалость на мгновение проскальзывает в его мыслях.       Каким же должно быть отчаяние падшего ангела, что он всеми силами отрицает свою новую сущность?       Или же дело вовсе не в отчаянии, а повязка на изуродованных глазах — такое символичное раскаяние?       Азирафель не знает, а спросить ему не позволяет сначала природная скромность (пусть и, возможно, не совсем уместная по отношению к демону, ведь он демон, и к нему надо испытывать презрение и ненависть, а не переживания по поводу неловких вопросов), а после — всё время не подходящие обстоятельства: то Потоп, то Распятие — тут уж не до задушевных бесед с кровным врагом, знаете ли!       Неизменная повязка, меж тем, меняется на такие же неизменные очки, с которыми Кроули не расстаётся ни на минуту. Сам демон при этом, похоже, особой разницы не чувствует: какое ему дело, что именно будет скрывать его самую страшную тайну? Самый страшный позор, воспоминания о котором запечатлены в ненасытной чёрной бездне пустых провалов вместо глаз?       Всё это абсолютно неважно, и он определённо всё тот же Кроули, к которому Азирафель привык за четыре тысячелетия, язвительный и с неизменной ноткой добра, тщательно спрятанного на самом дне его дьявольской души.       Ангел в интересе склоняет голову набок. Он понятия не имеет, какую боль и невыносимую горечь демону доставляют отголоски его старой сущности. Каких на самом деле мук ему стоит балансировать на грани и быть непонятно кем.       Ни ангелом, ни демоном, существом, застрявшим посредине, наполовину вмёрзшим в вечные льды бесконечного одиночества и такого же бесконечного падения на самое-самое дно Бытия и вместе с этим отчаянно цепляющимся за призрачную надежду. Льнущим к манящему за собой теплу, что вот уже четыре тысячелетия служит для него путеводной звездой.       Которую ему никогда не суждено увидеть. До которой ему никогда не суждено дотянуться и согреться в её ласковом огне, отдаваясь её всепоглощающим объятиям.       Кроули странно усмехается, опустошая очередную бутылку вина, сидя в маленькой комнатушке за основной частью букинистического магазина Азирафеля. Ангелу знать обо всём этом вовсе необязательно — он, на самом деле, и не должен этого хотеть, вот только…       Азирафель ведь такой же неправильный ангел, как Кроули неправильный демон. Иначе и быть не может, иначе не было бы их Соглашения, их общения, смешавшегося в очень странный коктейль дружбы и необходимости, и ещё чего-то такого особенного и близкого, чему Кроули никак не может подобрать название — слово, словно назло, то и дело соскальзывает с языка.       Взгляд Азирафеля цепляется за плотные чёрные стёкла, надёжно скрывающие глаза демона, и любопытство новой волной поднимается внутри: сейчас, когда их не сковывают никакие обязательства, неотложные дела не подгоняют в спину, а вражда, длящаяся тысячелетиями, превращается в что-то странное, неподдающееся описанию, и невыносимо близкое, что ему мешает наконец-то его утолить? — Кроули, почему ты всегда прячешь свои глаза? — Азирафель заходит издалека, и расслабленный демон, сидящий в кресле напротив, мгновенно напрягается всем телом.       Он молчит достаточно долго, и ангелу кажется, что это, похоже, всё же была не самая лучшая его идея. — Я не хочу, чтобы кто-то увидел моё уродство, — Кроули отвечает тихо и неожиданно, отчего Азирафель вздрагивает, не ожидая вербальной реакции на свой вопрос.       В комнатке мгновенно становится слишком неуютно, но ангелу кажется, что отступать уже поздно, и он нерешительно, словно ступает по тонкому льду, делает следующий шаг: — А мне покажешь?       Азирафель чувствовал на себе пристальный немигающий взгляд Кроули. Демон молчал и ничего не говорил. Лишь беззвучно поднёс руку к тонкой чёрной оправе и медленно снял очки.       Ангел, на самом деле, ожидает увидеть за стёклами всё, что угодно: чёрный белок, как у Хастура, пылающую ненасытным огнём кровь радужки, острые вертикальные зрачки. Реальность, однако, оказывается куда страшнее всех предположений, и Азирафель в жесте искреннего изумления прикрыл рукой рот. Вздрогнул от неожиданности, расширившимися глазами глядя на собеседника. Из пустых глазниц, скрытых тёмным аксессуаром, на него взирало два чёрных провала без белков. Безжизненные дыры, перед которыми уже более шести тысяч лет не было ничего, кроме кромешной непроглядной тьмы. — Кроули?.. — обращение к другу звучит жалко и полувопросительно, пока брови ангела складываются домиком, а сам он с искренним сочувствием смотрит на него. — Такова цена Падения, ангел, — Кроули усмехается горько, глотая вертящееся на языке продолжение «и это лишь вершина айсберга», в то время как Азирафель впервые за очень многие годы действительно не знает, что сказать.       Без привычных очков, скрывающих его позор от всего мира, Кроули чувствует себя неуютно. Чувствует себя почти что голым, беспомощным и жалким. Словно слепота, на которую он добровольно обрёк себя, и вправду оказывается непосильной ношей, с которой вдруг оказывается ему не справиться в одиночку. — Вот только не вздумай меня жалеть, ангел! — Азирафель молчит слишком долго, и Кроули, уязвлённый, вскидывается, рычит, нападая прежде, чем нападение последует на него. Пытается скрыть свою уязвимость, вместе с этим отчаянно пытаясь найти ответ на вопрос.       Зачем он вообще сделал это?       Просто чтобы утолить любопытство друга, с которым связывает слишком много, чтобы просто ему отказать? Или же в отчаянной попытке разделить хоть с кем-то собственную боль и усталость, длящуюся тысячелетиями? Хоть немного облегчить бремя, которое ему необходимо нести до скончания времён. — Я и без глаз давно научился прекрасно обходиться, — зачем-то добавляет тише и как-то менее уверенно, хотя и говорит чистую правду.       Потерянные глаза никогда не были для него проблемой. Мир вокруг лишь потерял цвета и чёткие контуры, но в целом остался таким же неизменным, преисполненным звуков и запахов. Наполненным жизнью, что не способно сломить ни время, ни потуги обеих Канцелярий — Кроули любит такой мир, хоть и никогда никому не признается в этом.       Ведь этот мир, в отличие от уготованного Чертога, дарит ему надежду, призрачную и слабую, смысл жизни и желание двигаться вперёд. Ведь в нём есть то непостижимое мягкое тепло, плавящее крепкие льды чёрного одиночества.       И неважно, что ему никогда не суждено увидеть его. Это совершенно неважно, да и, какая, к чёрту, разница, как он выглядит? Для того, чтобы двигаться к нему навстречу, Кроули достаточно лишь чувствовать его.       Светлого, с каплей сволочности, такого же неправильного, но сумевшего удержаться на Той Стороне. Балансирующего на грани, мечущегося от крайности в крайность лишь для того, чтобы в конце концов создать вместе с Кроули свою собственную сторону — это ли не счастье?       Так что то, что при этом демону никогда не дано увидеть своего спутника по Вечности, его совершенно не расстраивает. Для того, чтобы двигаться к нему навстречу, Кроули достаточно лишь чувствовать его.       Слышать его голос, различать мелодию его шагов, вкрадчивую и мягкую, и вместе с тем торопливую и суетливую. Чувствовать его запах, давно зная, что за ним стоит свет и тепло, и сладостный дурман фимиама, пропитанный затхлостью старых фолиантов. Чувствовать мягкость его тщательно ухоженной кожи и шероховатую грубость неизменного пальто не то белого, не то кремового цвета (Кроули просто до сих пор не может чётко определиться, какое ему больше нравится) — все эти мелочи складываются в один сияющий образ, гонящий тьму и заставляющий наполовину замёрзшее сердце биться чуточку быстрее.       О том, что он никогда не увидит, как всё-таки Азирафель выглядит в действительности, Кроули сожалеет разве что самую малость, но любопытному ангелу знать об этом вовсе необязательно.       Острый слух улавливает, как скрипит кресло, с которого встают. Ангельской поступью Азирафель приближается к нему, и Кроули вскидывает в немом вопросе бровь, по привычке имитируя видящего человека и следя за ангелом невидимыми глазами.       Когда тёплые пальцы мягко касаются твёрдых костей прямо под пустыми глазницами. — Я не сомневаюсь, что для тебя это не проблема, — Азирафель фыркает тихо, и печаль, мелькающая на его лице, проходит мимо Кроули. — Однако… — он вздыхает, закрывая собственные глаза.       Кроули не знает точно, что происходит, но вечная тьма перед его глазами рассеивается мерцанием тысяч звёзд, просыпанных на небе, словно драгоценности, обронённые чьей-то неосторожной рукой. Оно переливается в тихих прозрачных водах реки, в которой также отражается две фигуры — в одной из них Кроули с удивлением узнаёт себя (надо же, он оказывается почти забыл как выглядит), а во второй видит мягко улыбающегося ангела со светлыми кудряшками — сердце Кроули на миг замирает лишь для того, чтобы всполошенной птицей затрепетать с неистовой силой. — А ты ещё лучше, чем я себе представлял, — слова срываются против воли, и Азирафель рядом тихо смеётся. — Но где мы? — Кроули осматривается по сторонам, пряча мимолётное смущение, которое сменяется искренним удивлением и восхищением. — Позволь мне подарить тебе персональное Чудо, — ангел улыбается мягко. Ему оказывается известно так много, и разрозненные фрагменты мозаики встают на свои места, формируя целую картинку. — Это первая ночь людей, — он шепчет, неотрывно глядя на чёрно-фиолетовое небо, и мерцание звёзд тонет в его голубых глазах. — Первая ночь после того, как ты вырвал свои глаза. Самая прекрасная и самая печальная ночь за всю историю Бытия — на самом деле, ты пропустил непозволительно много.       Кроули, слишком поражённый и всё ещё не знающий, что сказать, лишь молча кивнул, жадным внимательным взглядом поглощая всё вокруг: самоцветы звёзд, в творении которых он когда-то помогал, ультрамариновую синеву бескрайнего небосвода, тишину и свободу цветущего зеленью Райского Сада, двоих первых людей, согревающих друг друга в объятиях любви, зеркальную прозрачность тихо журчащей реки и неправильного ангела, что добровольно отдаст свой пылающий меч, и неправильного демона, что добровольно вырвал свои глаза лишь бы только сбежать подальше от страшной реальности своей новой жизни — двоих кровных врагов, что за шесть тысяч лет знакомства превратились в друзей и в кого-то, кто намного ближе, чем просто друг, но проклятое название снова соскакивает с языка. — Я не могу вернуть твои глаза, — Азирафель снова улыбается. — Но глядя в них, я подумал, что ты просто обязан был увидеть эту ночь — в конце концов, среди вечного мрака тебе ведь необходимы маяки, что будут вести тебя нашей бесконечной дорогой.       Ночь и вправду была самой прекрасной среди всех ночей, которые знал Кроули. Тихая и безветренная, лишённая звуков, лишь наполненная бесконечностью образов, что отныне и навсегда прогоняют безжизненную тьму перед чужими призрачными глазами.       Ведь разве есть лучшие маяки в ночи, чем ярко сверкающие звёзды?