I
11 августа 2020 г., 11:50
Колосья, ранее с кончиков корней и до заострённых волосков на оболочке зерна покрытые янтарной краской, а теперь выцветшие и увядшие, ропотливо покачивались из стороны в сторону, словно невзначай намекая, какими невежами мы выросли, раз так бесцеремонно нарушили их праздный покой.
Через всё поле давно осыпавшейся пшеницы тянулись две узкие тропинки, которые мы протоптали босыми ступнями, исцарапав кожу об охристые камушки и колючие обрывки злаков. Миновав уже километр или два, мы всё продолжали бежать по бескрайнему простору, рассекая телами пряный октябрьский воздух и ни капли не ощущая усталости.
Осеннее солнце обливало закатными лучами наши лица и согревало землю, отдавая последнее тепло. На сетчатке солнечные блики играли в сифу, бросая друг в друга небесного цвета топазы, предварительно выдернув их из радужных оболочек глаз.
Подол хлопковой рубашки превратился в пыльные лоскуты, прозрачные пуговицы безжизненно болтались на тонких паутинках ниток, расстёгнутые нижние ремешки протеза в движении обвивали шею — всё это вызывало приятное чувство долгожданной лёгкости и беззаботности, что заставляло мышцы лица вздрагивать в рассеянной улыбке.
Неопределенное время спустя, истома всё-таки нагоняет нас, сопровождая каждый вдох покалыванием в боку и жжением в лёгких, словно под рёбрами тлел огарок дешёвой парафиновой свечи. Я наконец останавливаю бег и отпускаю руку своего спутника.
— Устал?
— Немного, — протягиваю я и, тяжело дыша, падаю спиной на мягкое пшеничное покрывало.
Сегодня красивое небо. Мне сначала даже показалось, будто на утреннюю непогоду наклеили винтажное зеркало в фарфоровой оправе, вдоль которого изредка проплывали ключи перелётных птиц.
Он ложится рядом со мной так близко, что наши уши касаются друг друга.
— Заблудились? — спрашиваю.
— Вроде того.
Я открываю рот, чтобы добавить ещё что-то, но вместо этого лишь указываю языком на стаю журавлей, будто указательным пальцем.
Душистый ветер смешался с прохладой уходящей осени. Он ловко резвится меж рядов выцветших колосков и нашёптывает убаюкивающие песни томной от долгой работы земле. Тоскливый хор жуков аккомпанементом исполняет панихиду, и я немало удивляюсь их присутствию в столь позднее время года.
— Всё в порядке? — лицо Ларри принимает заботливое выражение.
— Да, спасибо, — улыбаюсь я, воображая скольких усилий стоял этот вопрос.
Я отыскиваю его тонкие пальцы в колосках, переплетаю со своими и сжимаю посильнее. Парень в ответ лишь дёргает бровью и наигранно хмыкает.
Мы лежим, наблюдая за ползущей в небе молочной пудрой, подсвеченной золотом, что меняет свою форму и положение, стоит только отвернуться. Линия горизонта всё больше и больше покрывается пунцовой сыпью, словно больной скарлатиной, предвещая скорое упокоение солнца и торжество сумерек.
Меня посещает мысль, что я совсем потерял счёт времени. Здесь, вдали от нескончаемой суеты города и неизменных серых пейзажей, я почти поверил, что его возможно или остановить, или скомкать и выбросить, словно оно не имеет никакого значения.
Я шумно выдыхаю, вспоминая прошедшее — осень выдалась удручающе сложной. Отчужденность от внешнего мира бетонной смесью вылилась на арматуру моего восприятия, я сделался вечным заложником собственных страхов. Домашние заботы и проблемы с учебой мне казались не более, чем гротескными карикатурами или кошмарами, соотносить себя с которыми никак не хотелось и я всячески этого избегал. Ничего не менялось изо дня в день: та же холодная постель, та же пустая беготня, те же неспособность и нежелание что-либо менять.
Весь скудный спектр эмоций состоял лишь из нескольких настроений. Лидирующие — печаль и ненависть — боролись за право властвовать у меня в голове. Они так часто сменяли друг друга, что ради их усмирения мне приходилось приносить в жертву свои руки и спокойный сон. На рассвете безобразные разводы на окнах и раздражающий за ними мир становились ярче и ближе, и я, уже бросив все попытки стать его частью, проваливался в беспокойные сны.
Попытки спрятаться от самого себя в стране грёз не оканчивались успехом. Наполненные мрачными цветами и мотивами видения лишь вселяли безграничный ужас, уродовали и без того отвратительные модели, фигурировавшие в них — некоторые из представляли из себя огнестрельное оружие и чудовищные декорации в квартире 201.
Пробуждение часто напоминало подъём по внутрибольничному режиму: Ларри сидел на ковре рядом, оперевшись спиной о кровать, и дремал, словно уставший от ожидания принятия мной лекарств санитар. Внезапное присутствие не было случайностью — он замечал каждую неестественную для моего поведения деталь и приходил, чтобы подбодрить. На время все тревоги и переживания растворялись в бессмысленных разговорах и видеоиграх.
Меня беспокоило, что Ларри приходится тратить впустую много времени ради попыток улучшения моего состояния. Но, кажется, его это совсем не утруждало: в ответ на замечания я всегда получал лишь равнодушный кивок головой. Зажимая кнопки на геймпадах, мы старались не думать о резком снижении успеваемости и последствий небрежного к ней отношения.
Это утро не было исключением: парень появился на пороге моего дома с предложением прогуляться в некое красивое место. Я согласился, после чего оказался посреди потускневшего янтарного моря, с первого мгновенья сразившего меня своим величием.
— Помнишь, где я её нашёл? — его негромкая реплика отвлекает меня от размышлений.
Ларри высвобождает ладонь из моей цепкой хватки и садится напротив, скрестив ноги.
— Ты своровал её на концерте той малоизвестной группы, — я надрывисто смеюсь.
Ларри победно хлопает по чехлу, расстегивает на нём молнию и достает укулеле.
— Верно, — он лукаво улыбается и протягивает мне инструмент, — сыграешь?
— Ещё бы электронку сюда притащил, — лениво отмахиваюсь я.
— Если бы ты не забыл взять усилитель, умник.
— Убедил, — я поднимаюсь и хватаюсь рукой за гриф, отчего гитара прискорбно всхлипывает.
В попытках сыграть несколько простых аккордов, образуя незамысловатую мелодию, я обнаруживаю, что все движения получаются механическими, будто запрограммированными на неудачу. Струны неприветливо скрипят всякий раз, как я касаюсь их ногтями, что ненадолго оставляет гнетущий осадок.
— Я — дилетант, — в голосе не было ни капли сожаления.
— Нет, Кромсалли, ты просто ленивый.
— Это одно и то же. Твоя очередь играть.
Ларри одним движением перехватывает гитару и задорно умещает в своих руках. Её неряшливый внешний вид частично олицетворяет личность владельца: он часто использовал верхнюю деку вместо палитры, из-за чего во время игры многолетние слои краски трескались и крошились, а под ними в некоторых местах зияли лоскуты наклеек и надписей, о значении которых едва ли кто-либо помнит.
— Что сыграть?
— Что-нибудь печальное.
Парень с укоризной смотрит на меня, но не спорит. Его пальцы, словно по воде, поплыли по ладам, исполняя трюки, результатом которых становится разливающаяся неприсущим спокойствием музыка. Я с замиранием слушаю, в который раз удивляясь таланту, и медленно качаю головой в такт.
Между колосками скромно затесались полевые цветы, что не уходит от моего внимания. Я протягиваю к ним руку, срываю несколько увядающих экземпляров и сплетаю стебли в подобие венка, не прекращая мотать волосами.
— Тебе нравятся цветы? — тихо спрашиваю я.
— Нет, — бросает Ларри, — но если это делает тебя счастливым, то я не прочь выучить название каждого.
***
Призраки прошлого — всё, что осталось у Салли, не считая холодной железной решетки на окне и расколотого протеза, лежащего в стороне — прятаться было незачем. Воспоминания наперебой сыпались из памяти, оставляя после себя лишь тоску и сожаление, а солнце, как и в тот день медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в пурпурный цвет. Салли нервно улыбнулся, поправил рукава тюремной робы. До исполнения приговора оставался ровно час.
