а эти ночи теперь кому?

Воздух в комнате спёртый и прокуренный, дышать сложно, хочется высунуться по пояс в чёртову форточку и жмуриться от холодного ветра, что бьёт по лицу. Но никто из них не спешит встать с места, чтобы хотя бы открыть дверь; Антон тянет из пачки очередную сигарету, лёгкие Арсения болят от этого дерьма. Они в пустой квартире, в спящем доме, в замершей вселенной. Одни. Поодиночке. Попов улыбается навесному потолку по-сумасшедшему грустно. Личная причина помутнения его рассудка сидит на расстоянии двух метров и пытается настроить гитару. У него в глотке скребутся слова, которые там и остаются, потому что всегда не к месту, всегда не те, всегда не тому и не от того. Умудрился же так влететь со всего размаху в девятнадцатилетнего пацана. Мать над ухом твердит, что самое время строить, сука, семью, жена там, дети, общая собака и ипотека; проблемы, которые будут жрать тебя остаток жизни, пока ты не начнёшь гнить в земле. Арсений этого пиздецки боится, потому что только сейчас понял, что значит жить и чувствовать, и херить это он не собирается. По крайне мере не сейчас, когда время останавливает стрелки часов и цифры на мобильнике. Когда всё замирает. Вместе с его сердцем. Он смотрит, как Шастун в очередной раз кусает свою и так разодранную зубами губу, как быстро слизывает острым языком выступившую кровь, как хмурится и фырчит себе под нос, потому что струны звучат криво. Арсению кажется — чувствуется — что внутри него такие же расстроенные до пизды струны, которые отдают пластмассовым скрипом, когда по ним проводишь. Самые хуёвые, впивающиеся во внутренние органы и оставляющие кровоточащие раны. И единственный человек, способный их настроить — Антон блядский Шастун. Но Попов совершенно не знает, о чём с ним говорить, как намекнуть, как крикнуть, что 'во мне, блять, целая система, в который ты можешь копаться вечно, но ты, сука такая, уделяешь всё своё внимание чёртовой гитаре'. — Послушай, как звучит. Антон хрипит, Арсения хуёвит. Он переводит тяжёлый взгляд на парнишку, который уже наигрывает какой-то самый простецкий бой. Не поёт и не выёбывается, зажимая лишь два аккорда — аэм и ебаное эф баррэ. Попов как-то пытался играть, но бросил через неделю, потому что ебаться с этим не было никакого желания. Потерянный диалог повисает в комнате. Лампочка противно мигает, собираясь потухнуть. Попову бы потухнуть тоже, но он, как назло, загорается сильнее — от каждого антоновского взгляда, прикосновения и фразы. От всего Антона в целом. Загорается и сжигает себя заживо. Дотла. Больно, метафорически он уже весь в мерзких волдырях. На гниющем сердце самый огромный. Арсений чувствует себя пьяным без вина. Всё плывёт и кружится, тошнит и тянет блевать. Сука, заебало. Поднимается на ноги медленно, чуть покачнувшись, наверняка выглядит со стороны, как наркоман. И он себя таковым назвать может, потому что постоянно нужна доза, всегда больше, но только ему не дают и капли, из-за чего он бесится и царапает плечи до крови, а потом морщится при каждом повороте. Ёбаный Шастун. Он его не ебал, но хотелось бы, чтобы резко, грубо и больно. Но при этом с тягучими поцелуями и нежными укусами куда-нибудь в шею и ключицы. Чтобы понятно пацану этому было, как Арсению, блять, хуёво и как сильно, до невозможного, он в него влюблён. Кажется, так любить просто нельзя. Противо — законно — показано. Антону, кажется, похуй. Он даже не смотрит на Попова, который слишком сильно вцепляется в ручку окна, открывая то нараспашку. Воздух струёй ударяет в помещение, у Арсения ещё сильнее начинают болеть голова и лёгкие от такой резкой смены. Шастун лишь ёжится и подгибает под себя левую ногу, поёрзав на стуле. — Не заебало тебя? Потому что меня — да. — Нет. Интересно, насколько сильно он сбивает свой режим, потому что первая сигарета была скуренна, когда только темнело, а сейчас уже светает. Попов тянет чужую пачку без всяких 'явозьмуокей' и 'можнопожалуйста', потому что и так знает, что пацану похуй. Так сильно, так дико, что хочется разбить себе голову о стену, обвешанную плакатами разных групп. Кажется, именно так выглядит плохая компания. Антон, видимо, её прямая хуманизация — высокий до пизды, худой настолько, что кости видно, скуривает по три пачки в день, забивает на всё болт и матерится через слово. А ещё бьёт ебальники, если ему что-то не понравится. Удивительно, как Попов ещё с целым лицом ходит. Образу шастуновскому не хватает только пирсинга на лице, татуировок по всему телу и каких-нибудь дредов. Ему бы пошло. А ещё ему бы пошёл Арсений, хотя бы в качестве молчаливого дополнения, но осознанно выбранного. Потому что сейчас он служит хвостом, который бегает сзади и отчаянно просит внимания, хотя бы немного, блять, пожалуйста. А Антону всё так же похуй — что есть, что нет его. Он на какой-то своей волне, не досягаемой никем и никогда. Непонятно, как забрался, непонятно, как его оттуда спустить. — Спать не хочешь? Арсений уже ни на что не надеется. Ему лишь бы заполнить эту съедающую всё тишину, лишь бы убрать звон из ушей, от которого всё в голове дребезжит и взрывается, как бокал от вина. Режет осколками руки и пускает на пол кровь. Тёмную, вязкую, капающую на ноги и пачкающую одежду. Попову противно до блевоты от того, что подкидывает ему его мозг. Связался, блять, на свою голову. Лучше бы уж повесился к чёрту, кому какая разница. — Рано ещё. Голос Антона шуршит и душит. Душ-ни-ла. Хоть и является Арсовым кислородом. Я от тебя умру, я без тебя сдохну. Шастун не смотря берёт с рабочего стола открытую банку энергетика и делает несколько глотков. Гробит себя, как может, хотя вроде пацан не глупый, жизни радуется. Но каждый снаружи выглядит иначе. Может, у него внутри гнойник и тараканы бегают, растаскивая его по кусочкам. Арсению хочется кричать во всё горло, чтобы потом болело и саднило, что глотать было больно, но он лишь валится обратно на кровать. Непонятное желание вмазать то ли по стене, то ли по антоновскому лицу. Агрессия чёртова с головы до ног окутывает, потому что обидно, до постыдных слёз обидно, что так на него плевать. И снова слова застревают, в этот раз на кончике языка, почти произнесённые. Немного смелости, как льву из 'изумрудного города' и он бы, может, с этой хуйнёй покончил. Сказал бы, выплюнул бы в лицо и ушёл, зная, что точно ему ничего не светит. Не хватался бы за ебучие призрачные надежды, которые даже не Антон даёт — он сам себе их выстраивает. Глупый идиот. Надо было бежать сразу, как Антон глаза ему на мир открыл. Не стоило дожидаться той точки, когда он стал их затуманивать, когда уже ничего не видно, ни солнца, ни света в конце тоннеля. Одна безграничная темнота, которая тащит его в свои объятия с библейской, блять, скоростью. — Ты заебал, — рыкает Шастун, вызывая недоумение. — Скажи уже, блять, что хочешь, хватить посылать звуки в космос, я тебе не телепат ебучий. Думаешь мне легко тут сидеть, пока ты сам от себя бесишься? Арсения разъёбывает ещё сильнее. Влюблённость ядовитым плющом обвивает его горло, связывает руки, царапает кожу на рёбрах. Или это бабочки внутри со всей силы долбятся о стенки желудка, пока их не разъело кислотой. Антон, чёртов Антон, слишком много врёт. Слишком много играет. Слишком больно делает им двоим. Арсению хочется смеяться, громко, чтобы все слышали. Шастун сжимает пальцами гриф гитары и смотрит так, ввинчиваясь штопором под кожу и раздрабливая кости в порошок. Больно, пиздецки больно. И при этом хо-ро-шо. Антон ждёт и допивает свой энергетик, откидывая после пустую банку куда-то в угол комнаты, где уже накопленной кучей лежал мусор. Арсений почему-то тяжело дышит и смотрит ровно в зелёные глаза, пытаясь в них что-то прочитать и понять. Безмозглый, не понимает, что человеческая радужка не книга и букв ебаных в ней не будет. Что не поймёт он ничего, вглядываясь в эту зелень. Да и взгляд антоновский никакой. Он просто ждёт. Слов, действий, хоть чего-то, сука. — Скажи мне, — поправляя ворот своей футболки, начинает Попов. — Насколько сильно тебе на меня плевать? С разбега и в пропасть, потому что — похуй. Потому что великий Гудвин такая же великая наёбка и смелость магическим образом он не получит, если не возьмёт себя в свои дрожащие руки и не скажет. Не в лицо, конечно, потому что взгляд уплыл в погашенный монитор ноутбука, но хотя бы вслух. Антон смеётся, откидываясь назад, отчего кресло под ним предательски скрипит и наровит опрокинуться. Но в итоге всё равно падает Арсений. Непонятно, блять, куда, но очень стремительно. — Скажи мне, насколько сильно ты долбаёб? — Сто из ста, — отчаянно кидает в воздух Попов, всем телом ощущая, как прогибается матрац. Антон нависает сверху и смотрит прямо в поплывшие глаза; видимо, лампочка не выдерживает их блядского напряжения и, поморгав, окончательно тухнет, оставляя силам природы задачу освещать комнату. Оно и к лучшему, потому что чем меньше света, тем меньше ты смущаешься, потому что косяков твоих не видно. Ни действительных, ни моральных, ни скуренных. — А насколько сильно ты влюблён? — Тысяча из ста. Антон седлает чужие бёдра и смеётся, запрокинув голову. Струны Арсения отчаянно воют, разрезая слух; почти тянутся к Антону, чтобы он наконец привёл их в порядок. — Ты преувеличиваешь. Ни капли. Попов слишком уверенно кладёт свои руки на чужие бока, сжимая их, пытаясь ощутить, понять, что это не блядская иллюзия. Что это действительно Антон, его, сука, Антон, которому, кажется, не похуй. Который обыграл лучшего актёра в своих кругах, обвёл вокруг пальца, выставил дураком и заставил считать себя мальчишкой, хоть и старше на семь ебаных лет. Всё, что тормозит Арсения, это незнание границ, ему дозволенных. Может ли он перенять контроль на себя или должен лишь получать то, что ему дают. Антон ёрзает и неудобно сгибается, чтобы поцеловать чужую шею. Попов впивается ногтями в его кожу, заставляя зашипеть и сжать зубы, оставляя свою метку. Кто бы мог, блять, подумать, что он даст творить такое какому-то мальчишке, который год назад лишь школу закончил. Жизнь удивительная сука. Шастун расставляет руки с двух сторон от Арсовой головы и просто смотрит. Любуется, что ли. Если долго смотреть на Попова, то Попов начнёт смотреть на тебя. Только так обычно про пропасть говорят или темноту — неважно. Ключевое тут, что Арсений именно этой тёмной пропастью и являлся, она у него где-то в грудине образовалась и лишь становилась больше с каждым днём, с каждым не-взглядом Антона в его сторону. А сейчас она, противно визжа и сопротивляясь, оставляя тёмные пятна-родинки, съедала сама себя, становясь лишь памятным шрамом где-то в солнечном сплетении. Это лишь ощущения Попова и его поехавшая крыша, но Шастун, чёрт бы его побрал, видит и понимает всё. Ведёт ладонью от шеи, где несильно давит на кадык, заставляя сглотнуть, до резинки домашних штанов. Останавливается, не смотрит с вопросом в глазах, потому что сам не понимает — а что дальше? — К чему всё это? — этим вопросом можно было бы всё испортить и сломать, порушить стеклянные стены их личного дворца, что прямо сейчас выстраивался. Но нет. Всё звенит, как бокал вина, но остаётся на месте, выдерживает, потому что Шастун рычит-шипит: — Заткнись. И Арсений молчит. И Арсений думает: как будет, так будет. Чувства Антоновы для него, как кот Шрёдингера: то ли есть, то ли нихуя. И шансы равны и никак не поймёшь, пока под коробку не заглянешь, не пороешься в нервах мальчишки, за ниточки не подёргаешь. — Не против, если поцелую? Неужели этот пацан может быть не уверен. Попов кивает. Ему хочется притянуть того к себе за шею и сделать всё самому, но пускать на самотёк и своевольничать разные вещи. Антон дышит в чужие губы и мнётся. Впервые Арсений видит действительно его. Не гниющего паразитами человека, а мальчишку, образ которого дал трещину. Ёбаные маски, ёбаное актёрское. Пока ещё не ёбанный Шастун. Непонятно, что именно подталкивает Антона наклониться ещё ниже, наконец касаясь своими губами чужих, но у Арсения ёкает всё везде и сразу. И почему люди выражают свои чувства через поцелуи? И почему сердце так быстро начинает хуячить, отрабатывая все свои секундные остановки? И почему в голове у него рвёт глотку Каплан, завывая про вздохи, крики и стоны? Кажется, музыка задним планом бывает только в фильмах, но чёртов мозг сам её транслирует, заглушая мысли и отдающий в висках пульс. Вот оно, значит, как бывает, когда ты влюблён до неимоверной степени и тебе на это отвечают. Сколько лет жил, ни разу такого не было, а сейчас действительно — как в кино. Второсортном и не для каждого, футуристичном, с дерьмовой озвучкой и качеством двести сорок. Но таком, блять, цепляющем. И Арсений, целуя Антона, готов кому угодно обещать, что герои в конце останутся счастливы, потому что именно сейчас они пишут свой сценарий, который, скорее всего, потом порвут и забракуют, потому что импровизация — лучше. Попов прикрывает глаза и лезет руками под чужую футболку, чувствуя, как потряхивает тело над ним. А потом дышать становится слишком трудно и он разлепляет веки, замечая перед собой всё тот же навесной потолок. Слишком холодно, бок не греет чужое тепло, матрац не прогибается под весом ещё одного человека. Он один. Лежит в квартире, где замерло время. За окном только начинает светлеть, Антон в той же футболке сидит на том же стуле, на том же месте. Блядство. Арсению слишком страшно думать и вспоминать. Но сознание проясняется слишком медленно, приходится напрячь всё. Кажется, пластинка, на которой пел Юра, заглохла и теперь он страшно хрипит, как игрушки с динамиком, в которых села батарейка. Варианта два: он либо отключился на время, либо его слишком сильно накрыло. Но он помнит прикосновения и поцелуи, помнит стоны и тихий скулёж Антона, помнит, как тот вцеплялся зубами ему в шею, чтобы заглушить себя. И те места действительно болят-пульсируют, Попов проводит по ним пальцами, но ничего не чувствует. Шастун так же не говорит ничего, хоть и замечает, что Арсений уже не спит — его взгляд ощущается чётко и горячо — где-то в районе плеча. Попов смотрит в ответ, наблюдая за тем, как пацан вновь тянется к гитаре, как зажимает аккорд. Его начинает подташнивать. Антон перебирает своими этими длиннющими пальцами струны новой гитары, а у Арсения в голове всё скрипит и рушится. И музыка не такая красивая и по ушам режет, и самого себя разрезать хочется — где-нибудь в районе сердца, чтобы достать его из грудной клетки, сжать в руке и выкинуть к чёрту. Потому что уже не нужно. Уже отслужило. — Ты спал сутки. И даже на мусорке сердце умудряется стучать в глупой, никому не нужной надежде. И пусто так с этой дырой, которую он сам создал. — Не думал, что секс в двадцать шесть так выматывает, — усмехается парнишка. А Попову кажется, будто он берёт это сердце треклятое его и вкладывает обратно, на место, бережно так. Аж в грудине щемит. И Арс только сейчас замечает, что в комнате воздух гуляет через окно открытое, что гора мусора в углу куда-то пропала, как и три пустых пачки сигарет со стола. — И что в итоге? — даже не вставая, спрашивает Попов. — А что ты скажешь? — Давай встречаться. Без вопроса. Потому что напролом, потому что настрадался, наболелся, счастья, блять, хочется. Антон почему-то громко смеётся. — Ты вчера предлагал. — А ты что? — Согласился. Арсений смеётся тоже. Два идиота. Которые играют, сука, препогано, вот только любят по-настоящему.