Мелководье моих мечтаний

— Никакого толку от тебя! В комнате вечно бардак, живешь, как в свинарнике! И не помогаешь нихрена! Хоть бы раз спросил у матери: может, помочь ей нужно? Нет! Никогда! И работать толком не работаешь! Только и сидишь в своей комнате за ноутбуком, бестолочь! Очередной раз слушаю крики отца о том, какой я бесполезный и никчемный. Я привык уже к этому, поэтому не реагирую на них, стараюсь вообще уловить минимум слов, отвлекаясь и думая о чем-то другом. Жду. Еще минута, и он выдохнется; отсчитываю секунды. Вот он уже разворачивается и уходит, продолжая кричать. Сейчас, как всегда, уляжется на диван, включит телевизор, уткнется в него своим стеклянным взглядом и заснет через пять минут, а что ему еще остается? Он ведь пьян, как всегда на выходных, впрочем… Мой отец не то чтобы пьющий, просто уж очень любит пропустить пару рюмок коньяка, бокалов вина либо банок пива. Он много работает, а в свободное от этого время — пьет, только дорывается до момента, когда не нужно быть трезвым на следующий день, и пьет. В выходные иногда даже по несколько раз в день. Пьет, высыпается, опять уходит, приходит пьяным и спит. Мать прикрикивает на отца, и он сердится полдня, может не разговаривать ни с кем, а потом ходит и извиняется, после чего усердно что-то делает по дому либо спрашивает: Не нужно ли кому денег на что? Отец зарабатывает не очень много, но нам хватает. И все же он старается принести в семью, как можно больше. Отец любит нас с матерью очень сильно, только думает, что любовь достаточно показывать лишь материально, и этого хватает, чтобы его любили в ответ. Но правда в том, что ни один подарок не заглушит мне криков и тех отвратительных слов, что порой вырываются из его рта вместе с перегаром. Иногда мне хочется наорать на него в ответ, вступиться за мать, что я порой и делаю, и он в такие моменты не находит, что ответить. А мать после ходит, как побитая, меж двух огней, потому что с одной стороны я — не умеющий ничего держать в себе и говорящий иногда чересчур прямо, с другой — он, желающий контролировать все и вся, и не умеющий принимать ответных ударов. Поэтому я стараюсь в основном молчать. Только после отцовских криков мне все равно приходится слушать, словно записанные на пластинку фразы матери: Ну ты же его знаешь. Не обижайся. Он ведь нас любит. Любит. Но любовь его странная. Моя мать также работает, и я бы не сказал, что у нас достаточно хорошие отношения. Она истеричная, вспыльчивая, эгоцентричная и совершенно не умеющая принимать чужого мнения. Из-за этого большинство наших разговоров заканчиваются ее: Отстань. Говорится это в шутку, только вот мне совершенно не смешно. Я пытаюсь поговорить, но мать мало того, что не понимает меня, так еще и не пытается этого сделать. К тому же ее потрясающая артистичность, поведение, особенно в обществе, выглядит так наигранно, что меня тошнит. Буквально. Не могу терпеть этого скользяще-ползущего голоса, слов с жутко натянутой интонацией. Это отвратительно, а она словно и не замечает. Сам же я работаю регулярно, но как припадет — официантом, уборщиком, кассиром и иногда подпеваю в барах. Последнее в общем-то и является тем, чему бы я хотел посвятить свою жизнь, только родители… Для них любая работа — не работа, кроме каких-нибудь международных отношений и чего-то связанного с экономикой. Они сами толком-то не понимают, кем можно работать, зная эти международные отношения и экономику, но настаивают на том, что это единственная престижная работа, и моих увлечений музыкой не поддерживают. Поэтому я и проучился в университете на этих международных отношениях только полтора года, после чего бросил учебу, запомнив из всего только одно это словосочетание. Теперь мыкаюсь по клубам, звукозаписывающим студиям, целыми днями пишу песни и тексты, ищу через интернет компании, с которыми мог бы начать сотрудничать, и прохожу прослушивания. Но только все без толку пока: для кого-то я слишком скучный, кто-то даже и не собирается слушать мои работы, отвечая: Спасибо, мы вам перезвоним, у кого-то не находится места, потому что у меня не находится пачки денег в кармане. Но я не перестаю искать, ведь кому-то мои песни должны понравиться? Выдыхаю после криков отца и снова закрываюсь в комнате, собираясь писать всю ночь.

***

Заканчиваю только под утро и встаю со стула — спина хрустит от позвонков шеи до самого таза. Пусть я и не запускаю свое тело, но после долгого сидения оно все равно черствеет. Тихо выглядываю в коридор, прохожу его и заскакиваю на кухню — после такой долгой творческой работы есть хочется нереально, только вот не могу себе позволить набить брюхо. Глотаю слюни, смотря на вчерашний рамен, и достаю молоко, выпивая за раз стакана три, а после иду к морю. Мы живем недалеко от него, и путь в общем занимает минут двадцать. Ко всему, я не иду на центральный пляж, где плескаются все, кому не лень, а захожу дальше, за небольшой холм, пролажу через кусты — на эту часть побережья мало кто заходит, поскольку все думают, что тут сплошные заросли и обрыв, но это не так. Обрыв лишь кажется, на самом деле здесь просто камни нависают над собственно пляжем и если пройти дальше, то можно увидеть небольшой песчаный берег с коротким рыбацким пирсом. Не помню уже, как нашел проход и протоптал своеобразную тропинку сюда, но мне здесь все еще нравится. На этом моем пляже редко бывают люди днем, а в четыре утра сюда и подавно никто не заходит. Может быть и наткнулся пару раз на мужичка, пришедшего порыбачить, но это случалось так редко, что на пальцах пересчитать можно. Аккуратно спрыгиваю с камней и останавливаюсь, чтобы раздеться, оставляю на себе только плавки и подхожу к воде. Волны шуршат, так тихо, спокойно. Захожу в воду — она в это время суток самая теплая — по пояс и ныряю, гребу руками, наслаждаясь этим ощущением, когда несколько мелких потоков бегут вдоль тела, щекочут мышцы, которые напрягаются и растягиваются. Я проплываю совсем немного, только чтобы размяться, а после возвращаюсь обратно к берегу и ложусь на вязкий мокрый песок, толком и не выйдя из воды. Глубоко вдыхаю солоноватый воздух, пахнущий морем, и начинаю тихо петь себе под нос, закрыв глаза. В очередной раз лежу на берегу ровно на линии прибоя, поэтому каждая новая волна окатывает меня до кончиков ушей, и это так приятно. Играю пальцами ног с ними, так смешно и хорошо до тех пор, пока за них не цепляется водоросль. Пытаюсь отцепить ее, но, как бы я не дергал, она не отстает. Поднимаю голову вместе с ногой, переставая петь, упираясь на локти, а за стопой тянется чья-то рука. Это кому настолько скучно и нечего делать, что приходится приставать к незнакомцам? Дергаю ногу на себя, чтобы мою стопу точно отпустили, и встаю — почему-то становится не по себе. Четыре утра, а здесь, на этом пляже, кто-то решил поиграться с моими пальцами. Делать больше нечего? Всматриваюсь в воду — будто бы и никого, а после — черные нити волос, которые я принял за плавающие водоросли, поднимаются над водой совсем на чуть-чуть. Вода позволяет видеть лицо только до носа, но мне все равно заметно, что парень улыбается. Да, определенно парень, он одним движением ладони убирает волосы назад, оголяя небольшой прямой лоб и позволяя взглянуть в его темно-карие улыбающиеся глаза. Они смотрят в упор на меня, а я в этот момент сержусь и делаю несколько шагов назад. — Эй, если ты тоже хотел побыть здесь один… Глаза перестают улыбаться, но также весело смотрят на меня, только теперь еще и удивленно. Голова парня наклоняется слегка чуть-чуть налево, он моргает и голова полностью погружается под воду. — Эй! Я вытягиваю шею, осматривая водную гладь и пытаясь увидеть, где в следующий раз вынырнет темная макушка, но проходит минута, вторая, а волны все также спокойно шевелятся. Не утонул ли? Оглядываю берег: если бы он пришел вместе со мной или чуть позже, я должен был его заметить — пляж открытый, поэтому спрятаться негде, да и всплеск воды бы слышал. А если парень приплыл с центрального пляжа, то наверняка у него хватит сил выплыть и обратно. Не решаюсь зайти в воду снова, чтобы спасать этого паренька, пусть сил у меня и достаточно, и плаваю хорошо, но в груди как-то неприятно от этого типа. Сначала дергает меня за ноги, а теперь вот так исчезает. Поэтому я как можно скорее одеваюсь и иду обратно домой — нужно успеть еще поспать хоть немного.

***

Про тот случай забываю на несколько дней. Я, собственно, и на пляж не прихожу несколько дней — работа и запись песен отнимают все время, поэтому сил, чтобы лишний раз выйти из дома рано утром, у меня нет. На среду, четверг и пятницу выпадают выходные, и первый свободный день я отсыпаюсь, поскольку не совсем адекватно переношу нон-стоп режим. Кроме того, солнце палит слишком сильно, так что, даже если бы я не спал, сил бы все равно ни на что не было бы. Просыпаюсь под вечер и помогаю родителям по дому: готовлю ужин и меняю клапан на стиральной машине — у отца снова до этого не доходят руки из-за выпивки. После приглашаю мать в комнату и играю ей одну из своих последних песен — ей нравится, впрочем, как обычно. Что матери, что отцу мои песни просто нравятся, они считают меня талантливым и хвалят мое творчество. Однако когда дело доходит до того, чтобы помочь как-то продвинуться с этим — у них не оказывается ни знакомых, ни времени, ни денег, ни даже банальных слов. Я не требую от них ничего, но хоть какая-то поддержка дала мне бы, возможно, больше сил, напора и уверенности. Не знаю. Мне, наверное, уже все равно на это, я давно самостоятельно стараюсь продвигать себя и зарабатывать деньги не только для семьи, но и для собственных целей. Поэтому мне все равно. Разве что после того, как даю послушать песню матери, остается неприятный осадок из-за ее тошнотворно-неестественного: Ну ты же у меня умничка. Как говорится — талантливый человек, талантлив во всем. Она вплетает эти заезженные фразы, обороты и выражения в каждый разговор, и они никогда не отличаются новизной. Тошнит. Целую мать в щеку и желаю спокойной ночи, выпроваживая ее из комнаты. Затем и сам ложусь спать — пусть и отдохнул достаточно днем, сил все равно все еще нет, к тому же хочу проснуться завтра и сходить на пляж. Наверняка после такой жары вода будет горячей, а не теплой.

***

Просыпаюсь на рассвете и вдыхаю полной грудью еле прохладный воздух, доносящийся из окна. Температура на улице вчера так поднялась, что за ночь ничего толком и не успело остыть. Встаю, вытягиваюсь, делаю наклоны — не люблю заниматься подобием утренней гимнастики, но иногда почему-то все равно делаю эти пресловутые повороты и наклоны — приседаю и отжимаюсь пару раз. Кровь разгоняется по телу, от чего мгновенно становится жарко, а на висках проявляются капли пота. Я быстро чищу зубы и спешу на пляж — уж очень хочется побыстрее окунуться в воду. Раздеваюсь на ходу, спрыгивая с камней, и буквально бегу к воде. У меня такое хорошее настроение, что невольно улыбаюсь всеми тридцатью двумя и тихо посмеиваюсь самому себе под нос. Иногда бывают моменты, когда ты смотришь на окружающий тебя мир и бесконечно любишь его. Так вот, сейчас — один из таких моментов. Я вбегаю в воду и почти падаю, когда она достигает уровня моего живота, только успеваю вывернуться и бултыхнуться всем телом. Ныряю и проплываю под водой вперед, зажмурив глаза. Отплываю на достаточное расстояние от берега, возвращаюсь обратно, становясь в полный рост на мелководье, и протираю лицо ладонями, дыша полной грудью. Это так круто — дышать полной грудью — что я вдыхаю и вдыхаю, пока голова не начинает кружиться, после чего жду пару секунд, снова ныряю и заплываю брасом еще дальше, чувствуя, будто моего живота касаются чьи-то пальцы. Водоросли, — думаю я. Продолжаю плыть, дно под ногами давно не ощущается, а мне самому почему-то становится так неприятно внутри, будто за мной кто-то следит. Останавливаюсь и оборачиваюсь на берег — никого, тогда вспоминаю черную макушку и плыву обратно. Кажется, будто этот парень снова здесь. Слегка скашиваю налево и гребу к пирсу. Он невысокий, но не каждый может на него взобраться из воды: достать до досок руками сложновато, а вытащить свое тело наверх из воды и вовсе непросто, даже с моими мышцами. Делаю первую попытку, вторую, а на третью с волной поднимаюсь выше, крепко хватаясь за край и подтягивая себя. Не успеваю подумать, что мои ноги словно успели упереться на что-то. Остаюсь висеть на ровных руках еще несколько секунд, наслаждаясь приятным растяжением мышц, пока с плавок стекает лишняя вода, а после переворачиваюсь одним махом и присаживаюсь на край, окидывая взглядом разом все пространство: и берег, и воду, и это бескрайнее небо с белыми тучами-горами. И я уже не помню ни про какого паренька. Вдыхаю снова глубоко и прикрываю глаза, начиная улыбаться и покачивать головой в такт той музыки, которую я сейчас напеваю себе под нос. Завершаю песню, выдыхая и смотря вниз на воду, а там что-то уже готово схватить меня за ногу, что-то совсем близко и почти держит мою стопу. Сердце подрывается к горлу, а сам вскакиваю, как ошпаренный, издавая какой-то нечленораздельный возглас; по всему телу пробегаются дикие мурашки, и я встряхиваюсь, начиная смеяться собственной трусости — такой здоровый верзила с мышцами, как у начинающего бодибилдера, и так реагирует на какого-то шутника. Хотя страшно было на самом деле — будто в детстве стоишь у кровати, и в груди жуткое желание быстрее заскочить на матрац, чтобы никто из-под нее не успел схватить за ногу. — Ты что творишь? — я продолжаю смеяться, но стараюсь придать своему голосу более грозный вид, — так и инфаркт схватить можно. Если бы я был в ином настроении, то скорее всего совсем разозлился и начал ругать этого парня, но сейчас не то — совсем не хочу ни с кем ссориться. Пусть только отстанет, ведь его забавы на самом деле не смешные и, мягко говоря, странные. На то, что я сказал, реакции нет никакой, только пара огромных глаз смотрят на меня из воды. — Эй, шутник, ты меня слышишь? — я сгибаюсь пополам, упираясь руками в бедра, и жду, когда мне ответят. Вижу, как глаза медленно наливаются улыбкой, а после парень на пару миллиметров опускается вниз, и затем выскакивает прямо ко мне, вровень с моим лицом, останавливаясь около него, только чуть ниже. Лицо очень приятное, с немного хитрой, но скорее задорной доброй улыбкой, парень стряхивает с волос воду и продолжает улыбаться, поджав губы и смотря на меня. А я удивленно отшатываюсь и смотрю на чужие руки — это какую же силу нужно иметь, чтобы выскочить вот так вот? Он и за пирс вроде бы не хватался, его будто бы что-то выкинуло. Разглядываю руки, но они худые, несмотря на то, что видны небольшие мышцы, их точно не будет достаточно, чтобы поднять тело так легко. Невольно делаю шаг назад и все еще рассматриваю его торс. Парень тощий, а кожа на нем — руках, шее и лице — чересчур белая, будто бы отретушированная на фото, как у вампира — не знаю, с чем еще можно ее сравнить, — но она слишком белая. Я понимаю, у нас сейчас все повернуты на белоснежной коже, но это уже перебор, по-моему. — Ты как так выскочил? — мои брови уезжают вверх, а я все продолжаю смотреть на парня, думая о том, не слишком ли он взрослый, чтобы так баловаться? А он все молчит, иногда покачивает головой из стороны в сторону, улыбается и смотрит на меня широко-широко открытыми глазами. — Что ты, как рыба, молчишь? Язык проглотил? Лицо его сразу по-детски пугается, парень будто бы проверяет на самом ли деле у него язык во рту или нет, и падает в воду, просто отпуская руки. Я снова невольно содрогаюсь и окликаю его. — Эй, что ты, как с луны свалился? Эй! — зову его, хотя понимаю, что под водой он меня вряд ли слышит. Все же, как бы не хотелось, начинаю злиться: это совсем уже некультурно. Ни здравствуйте, ни до свидания; сначала за пальцы дернул, теперь напугал, в итоге — проигнорировал и уплыл. Встретится он мне еще раз, я ему объясню популярно… Не успеваю додумать, про что ему там объясню популярно, как слышится сильный всплеск воды, и этот парень снова выскакивает, упираясь руками на пирс. Так как стою на самом краю, меня его действие в прямом смысле отталкивает, из-за чего теряю равновесие и падаю. — Эй! Ну это совсем уже! Тебе заняться больше нечем?! Вот погоди, узнаю, кто ты, все твоим родителям расскажу! — мне почему-то кажется, что он достаточно младше меня, и такая угроза должна сработать. Парень похож на старшеклассника или первокурсника, как по мне. Его глаза округляются, уголки губ опускаются, а сами они расслабляются, и я только сейчас замечаю насколько они пухлые. Ох, точно, сработало. Радуюсь про себя и встаю, потому что как-то он слишком часто отвлекается на мои ноги, находящиеся близко к краю. — А ну, вылезай! Поговорим! — стараюсь быть максимально устрашающим: расправляю плечи, держу руки колесом, напрягаю бедра и икры, чтобы уж совсем угрожающе выглядеть. Он пугается, опускается лицом прямо к краю пирса, а я совсем не понимаю, как он так держится: я вижу его пальцы, словно он стоит на цыпочках у забора и схватился за него ладонями, чтобы узнать, что же там на другой стороне. — Паркурист что ли? Ты вылезешь или мне на самом деле искать твоих родителей? — вижу испуг юноши и говорю уже скорее для своего удовольствия, чтобы казаться взрослым и все понимающим. Парень сдвигает брови, резко опускается вниз, а затем также резко взлетает — именно взлетает, по-другому никак не скажешь, — поскольку он настолько высоко поднимается надо мной, что приходится на самом деле поднять голову. Теперь очередь моих глаз округляться: юноша выглядит таким высоким или даже — огромным. Его торс — длинный, руки — длинные, а живот с бедрами — вот тут самое интересное — живот плавно перетекает в хвост, такой же огромный рыбий — или же русалий — хвост. Он черный, лоснится на солнце, переливается чешуйками и выглядит очень натурально. Конца его я не вижу, но даже этот черный цвет выглядит завораживающе. Парень морщит лицо, кривится, смотря на меня, и бултыхается обратно в воду, поднимая столб брызг. Ого. Отхожу от такой неожиданности еще с минуту и прочищаю горло. Меня скорее удивило больше то, насколько высоко он поднялся над водой, чем его хвост — такие сейчас можно купить и вообще — не буду же думать, что хвост на самом деле настоящий? Я вот только не знал, что в таких штуках можно плавать просто в море. На самом деле это вообще законно? Смотрю на воду, ожидая — появится он или нет, — но ничего, скорее всего уже уплыл на центральный берег. Злюсь больше, думая, что это кто-то из богатеньких детишек позволяет себе слишком много. Решаю так, потому что наверняка эти хвосты стоят дорого и обычный человек себе подобное позволить не сможет, да и у обычных людей не вырастают такие хамы. И все же, как он так высоко подлетел?

***

Этот недорусал всплывает в моих мыслях периодически: я думаю о чем-то постороннем, потом вспоминаю его, сержусь пару секунд, а затем отвлекаюсь на что-то другое. Прихожу на пляж следующим утром, но его нет, чему очень рад, потому что это — мой пляж. Не хочу делить его ни с кем, тем более — с такими вредными детками. Я практически не плаваю, только лежу на песке и долго пою, пою в свое удовольствие и не забочусь ни о чем. Снова чувствую, что за мои пальцы что-то цепляется, поднимаюсь, уже готовый начать ворчать, но на этот раз на пальцах на самом деле оказывается водоросль. Вздыхая и поджимая ноги, с очередной волной падаю на песок и снова вздыхаю, признаваясь себе: ах, черт, интересно было бы пощупать этот хвост и вообще посмотреть, как он крепится к телу. Понятия не имею, откуда в голове подобное ребячество, но решаю, что если этот шутник появится еще раз, то постараюсь быть с ним помягче и попытаться нормально поговорить. Просто эти хвосты на самом деле интересная штука и… кто бы не хотел, если не примерить, то хотя бы потрогать его, узнать, каково оно — плавать с ним, мм? Прихожу на следующий день — никого, через день — снова, мне как-то уже и наскучивает эта идея, и я уже не то чтобы часто думаю о ней. Продолжаю работать, писать и откладывать деньги в свои закрома. В воскресенье отец закатывает сцену, поскольку в понедельник никакой работы — вот он снова и сходил помочь соседу, скажите только — с чем? На этот раз не попадаю под горячую руку, в отличие от матери. Слышу их крики — тошнит от ругани. Затем слышу шум, как что-то падает. Конечно, понимаю, что отец никогда не ударит ни меня, ни мать, по крайней мере, до этого пока не дошло. Однако грохот меня настораживает, поэтому я быстро выхожу на кухню, где плачет мать, сидя на стуле. — Мам. Мам, он тебя не ударил? — она отрицательно кивает и продолжает плакать, сминая в руках платок. — А он где? Она всхлипывает еще пару раз и вытирает нос. Я почему-то не люблю, как она это делает: оттягивает верхнюю губу вниз и сильно проводит тканью поочередно по крыльям носа. Можно ведь сделать это… аккуратнее? — Ходил кричал-кричал, как всегда. Вон — даже рубашечку себе постелил зачем-то, — она указывает рукой на отцовскую рубашку, которую он аккуратно положил, расправив, под стол, — сказал спать будет, а я ему мешаю. Ну знаешь, как он всегда, когда пьяный… — Да, — я не хочу всего этого слушать, но продолжаю спрашивать, — а сейчас-то он где? — В машину пошел. Спать. По-любому спать. Он никогда не сядет пьяный за руль, поэтому он лишь показывает свой характер и гордо, как настоящий и не зависящий ни от кого мужчина, идет и ложится спать в машину. Как я устал от всего этого. Еще какое-то время обнимаю мать, гладя ее по плечу, пока она не говорит: — Ну все-все, хватит. Иди. Я со сдержанным облегчением и радостью отхожу от нее, возвращаясь в свою комнату, в свой мир. Опять до утра пишу и к рассвету уже еле держусь: сердце в груди не стучит, а тяжело хлопает; дыхание ровное, но тяжелое — такое, словно пробежал пару километров и только успокоился, понимая, как размеренно обычно работает организм. В комнате душно, поэтому выхожу во двор, совершенно не думая идти на пляж, однако утренний прохладный хитрый воздух так манит. Я протираю глаза который раз для того, чтобы хоть как-то себя взбодрить, пока выхожу на улицу. На рассвете не слишком-то много можно встретить людей, поэтому совершенно не забочусь о внешнем виде: о своих потрепанных блестящих волосах, о помятой футболке и лице. Иду, а затем начинаю бежать, опять же — чтобы хоть как-то взбодриться. Сердце только сильнее клокочет в груди, я быстро выдыхаюсь, переходя снова на шаг. Вот уже и пляж. Сворачиваю к кустам и переползаю через камни, потому что идти в полный рост уже так лень, да и кто меня сейчас увидит, чтобы осудить за это? Спускаюсь к воде, присаживаясь на песок достаточно близко к подкатывающим волнам, но так, чтобы они точно меня не намочили. Желания плавать нет, поэтому просто подтягиваю колени ближе к себе, кладу на них подбородок и обхватываю руками, прикрывая глаза. Даже если засну — пускай. Шипящие волны быстро убаюкивают не только меня, кажется, но и все вокруг. Несмотря на то, что птицы просыпаются, начиная кричать, и потихоньку издалека слышатся человеческие редкие возгласы, наполняя в общем пространство движением и звуками, я хочу думать — поскольку сам засыпаю, то и все со мной вместе начинает дремать. Я уже нахожусь совсем близко ко сну, практически падаю в него, цепляясь за реальность только мизинцем на правой ноге, как меня резко пробуждает громкий всплеск воды. Устало открываю глаза, дрогнув внутри — никого не видно. Сдвигаю брови, пытаюсь всмотреться, сопя носом в коленки — на самом деле уже немного жарко так сидеть. Хлопаю ресницами, опять закрываю веки — и вновь всплеск воды. Вздыхаю, но не реагирую на него. Снова почти засыпаю, и третий всплеск оказывается самым громким, тогда уже поднимаю голову от коленей и смотрю на воду: вдалеке вижу черную макушку, пускающую пузыри в воду — ну совсем воспитанный. Делаю вид, что не замечаю его и продолжаю осматривать водную гладь, словно ища источник звука. Парня это, наверное, забавляет, потому что он замирает и ныряет снова так, что видны только волосы, похожие на комок водорослей. Тогда я встаю, поворачиваясь боком к морю и медленно разминаюсь. Что же, показательное выступление для богатенького ребенка организовано, пусть смотрит. В любом случае сегодня он либо схлопочет, либо покажет мне свой хвост вблизи. Ко мне снова возвращается сильное желание пощупать эту штуку. Растягиваюсь, наклоняюсь, почти с наслаждением делаю зарядку, напрягая каждую свою мышцу, чтобы она стала видна. Я уверен в своем теле, оно мне нравится, а еще нравится, когда другим оно кажется привлекательным, поэтому с удовольствием ловлю на себе взгляд пары глаз, уставившихся на меня из воды. Пока разминаюсь, подхожу совсем близко к воде, мочу стопы, последний раз наклоняюсь очень низко, а затем отхожу к камням очень быстро и уверенно, словно совсем ухожу. Слышу, как позади меня хлюпает вода, и очень надеюсь — парень просто вылез повыше, а не нырнул, чтобы уплыть. Раздеваюсь и поворачиваюсь медленно, чтобы у него было время нырнуть, если он все же остался. Слышу второй хлюп и иду обратно к воде, заходя по пояс, как обычно падаю на волны и проплываю вперед немного; чувствую, что юноша плывет где-то рядом, но никак себя не выдает. Двигаюсь обратно к берегу и ложусь на песок, как и тогда, играя пальцами с волнами. Жду. И вот оно — опять чувствую, как его пальцы касаются моих стоп. Отмечаю для себя, что он еще и долбаный фетишист. Не реагирую на чужие прикосновения, до тех пор, пока парень не проводит своим пальцем перпендикулярно моим, тогда резко сжимаю всю пятерню на ноге, хватая его. Он, наверное, не хило пугается, потому что дергается и бултыхается обратно в воду, а я… начинаю смеяться. — Что, испугался? — поднимаю голову, — эй, — сажусь и бью по воде ладонью. Он появляется после этого буквально мгновенно, только метрах в трех от меня. — Испугался, говорю? Он хмурится и смотрит из-под бровей. — Ну, будешь думать после, как незнакомцев трогать. Издаю смешок и улыбаюсь своей самой очаровательной улыбкой, смотря из прикрытых глаз. Он не выдерживает этого взгляда — никто не выдерживает — и ныряет, а я глубоко расслабленно вдыхаю и встаю. — Эй! Ты здесь еще? — смотрю на воду и снова зачем-то хлопаю по воде. Будто это поможет. Помогает. Вижу его недалеко от берега. — Хвост у тебя красивый. Дашь потрогать? — говорю напрямую, а чего медлить? Его голова полностью поднимается над водой, и я не могу понять, что выражает его лицо — согласие или несогласие, поэтому просто жду. Парень склоняет свою голову набок, и я боюсь, что опять нырнет, однако он так и продолжает колыхаться на волнах. — Ну так что? Вылезешь? Я не кусаюсь. Просто интересно очень. Он дергается назад, встряхивая волосы, а затем указывает на пирс взглядом и начинает плыть к нему. Мне без разницы, поэтому иду, куда показано. Подхожу к краю и смотрю на него сверху вниз — он все еще в воде, глядит на меня своими огромными мокрыми глазами. — Тебя зовут-то хоть как? Он продолжает глазеть на меня. — Немой что ли? Парень опускается на миллиметр вниз и выныривает резко, упираясь руками на пирс возле меня, снова оказываясь близко к моему лицу. Мне это не нравится, поэтому шагаю чуть назад, а юноша устремляется в меня взглядом, после отводит его вниз и покачивает головой из стороны в сторону в жесте: «Ну вроде как» или «может быть, чуть-чуть». — А, ну это ничего, ты ведь меня понимаешь, — показываю пальцем на уши, — слышишь? На его лице расползается эта очаровательная улыбка с поджатыми губами и глазами, прищуренными по-озорному. И когда я решил, что его улыбка очаровательна? Меня это не волнует. Он поворачивается и усаживается на край пирса, откидываясь корпусом слегка назад, и я думаю сейчас, что его хвост выглядит на самом деле круто. Ребенок глубоко во мне завидует — я тоже бы хотел себе такую штуку. А когда он достает его полностью из воды, приподнимая вверх, из-за чего снова видно насколько его размеры велики, то я совсем залипаю: черная чешуя, до дрожи похожая на настоящую, четыре плавника прозрачно-серого цвета, и основной плавник, где по идее спрятаны его стопы, тоже такой же прозрачно-серый с черными и серебристыми полосками. Вау. Я, просто… вау. Всматриваюсь в него и кажется, что он на самом деле настоящий, особенно, когда главный плавник двигается так, словно в нем нет человеческих стоп, и он сам выгибается, потому что реальный. — Можно потрогать? — я уже сижу рядом на корточках и не замечаю, что парень смотрит на мои ноги так же завороженно, как и я на его хвост. Он кивает, и я протягиваю руку, с первого прикосновения ощущая дрожь по своему телу. Очень реалистично, если вот так прикоснуться к нему впервые, все эти чешуйки, слизь на хвосте, упругость… трогаю снова и снова, и с каждым прикосновением любопытство во мне переходит на какой-то другой уровень, смешивается с тревогой, потому что я не могу прощупать отдельных ног сквозь костюм, не чувствую коленей, не чувствую мышц, точнее — чувствую, но не такие, какие присущи людям. До последнего стараюсь не впадать в панику, убеждая себя, что это на самом деле просто костюм. — Ух ты, — я случайно нервно глотаю, — а можешь снять его? Или хотя бы показать, как он крепится? Парень смотрит в глаза, отвлекаясь от моих ног, и улыбается, но уже по-другому, без прищура, а затем машет головой. Думаю, что это из-за вредности, но потом он хлопает по хвосту, продолжая смотреть в глаза, и подносит ладонь к груди, мол: «Это — я, часть моего тела». Я отпрыгиваю в сторону. — Чего? Хочешь сказать, ты — на самом деле русалка? Я нервно смеюсь, а парень на полном серьезе кивает, поднимая брови вверх, после чего поворачивает ко мне боком голову и приподнимает волосы — они у него не слишком длинные, но шею прикрывают — а под ними, чуть ниже уха, плотные наросты, которые очень напоминают жабры. И юноша двигает ими, приоткрывая розоватое нутро со щетинками. Я в ужасе отскакиваю назад, поскольку становится противно от этих наростов, словно они — какая-то опухоль или вроде того. А еще он врет. Хочу, чтобы он врал, только внутри все почему-то верит, почему-то такое ощущение, будто я с самого начала знал, что он — русалка. Прекрасно. Я думаю, что парень передо мной — русалка. Я выжил из ума. А юноша в это время, поворачивается ко мне, с непониманием смотрит и падает в воду. Подхожу ближе, а он изгибает свой хвост в воде, плавает из стороны в сторону, на самом деле, как рыба, и ноги так бы точно не согнулись. А после, наверное, замечает мое замешательство, подплывает прямо под то место у пирса, где стою я, и убирает волосы с шеи, снова оголяя… наросты. Морщусь, однако продолжаю смотреть. Парень опускает голову в воду, но не глубоко, а так, чтобы я хорошо видел и шею, и лицо, находящееся полностью под водой — то есть дышать он точно не может. Он располагается в воде так, чтобы она не совсем покрывала шею, а только плескалась по ней, и затем открывает наросты, в которые сразу начинают вливаться струи. Четко это вижу: будто ручьи стекают по мелким камням, так и эти мелкие потоки вливаются ему в шею. Я в ужасе? Не знаю, но чувствую себя максимально плохо и странно. Сразу появляются мысли о сумасшествии и том, что я выпил чего. Но со вчерашнего вечера во рту ни росинки, к тому же — еще не спал. Точно. Не спал, и это галлюцинации от недосыпа. Я до сих пор не паникую только потому, что версия галлюцинаций из-за отсутствия сна кажется мне очень правдивой, поэтому единственное, что я делаю — пускаюсь со всех ног бежать домой. Мне так не хочется оказаться сумасшедшим, что я залетаю в дом и выпиваю снотворного больше, чем нужно, чтобы наверняка, и падаю на кровать, стараясь заставить себя думать, что все это — чушь, что я мог перегреться, что со сном шутить нельзя — в итоге отключаясь через несколько минут.

***

После того, как я проспал целый день и вообще пытался прийти в себя от произошедшего, прошло уже около недели. Мозг потихоньку начал замутнять это воспоминание пеленой фальшивости, усталости и отсутствием какой-либо логики. Поэтому я довольно скоро решил, что перетрудился, и все, что почудилось мне — на самом деле почудилось. Потому что признавать себя человеком с поехавшей крышей ну никак не хотелось, а другой вариант… ну, нет, русалок не существует. Все же на пляж идти никак не хочется. Вдруг мне опять почудится? Внутри по этому поводу было две мысли. Первая — хотелось, чтобы мираж возник снова, потому что тогда в моей жизни появилось бы хоть что-то новое и интересное, и вообще русалки — круто. Почему нет? Вторая — Хосок, приди в себя. Русалки — не круто, их не существует, а если продолжишь их видеть, то попадешь в место, где тебе поверят, только после привяжут к больничной кровати. Проходит еще неделя, приближая конец июня, а я до сих пор трушу. Так нельзя. Если я на самом деле тогда перегрелся, и мне все почудилось, то и переживать нечего. Но, Хосок, почему ты так волнуешься и до сих пор боишься туда идти? Вздыхаю и решаю, что схожу к морю завтра, чтобы убедиться в том, что со мной все в порядке, и теплые дни зря греют воду на моем пляже, пока меня там нет. Ложусь спать пораньше, чтобы утром быть точно выспавшимся и не валить все на усталость и прочее, только все равно долго ворочаюсь. В какой-то момент засыпаю и просыпаюсь, как мне кажется, через пару минут, хотя будильник уже показывает половину четвертого утра. Сердце сразу начинает усиленно стучать. Волнуюсь так, словно тот парень-русалка может оказаться настоящим. Не русал, только потому, что мне это название не нравится. Чищу зубы дольше обычного, пытаюсь сделать зарядку, в итоге бросая, не успев размять даже плечи, и выхожу на улицу. Иду, словно прогуливаюсь, и совершенно не спешу. Добираюсь до пляжа минут за двадцать пять и на месте уже не знаю, что делать. Нет, на самом деле. Мне нужно его позвать? Искупаться и лечь возле берега? Пойти на пирс? — Эй, — вскрикиваю совсем тихо, без энтузиазма. Что его тогда привлекло? Мои… ноги? Точно, тогда парень появлялся над водой, когда я хлопал по ее поверхности рукой. Подхожу к морю, становлюсь так, что волны достают до колен, и снова неуверенно зову, шлепая ладонью по волнующейся глади. — Эй, ты здесь? — звучит так, будто на самом деле его жду. Касаюсь воды только пальцами, затем совсем поднимаюсь в полный рост и выхожу на сухой песок. Мне почему-то не по себе. Теперь кажется, что если он реальный, то захочет меня утащить с собой, ведь это и делают русалки? Вспоминаю все плохое, что о них знаю, потому что мультики и фильмы с прелестными созданиями — это одно, а легенды, на которых они основаны — совсем другое. Я не слишком силен в мифологии и слышал обо всех существах краем уха, потому в большинстве случаев могу только сказать, что знаю того или иного персонажа, а что он из себя представляет — не особо смыслю. Даже про Геракла. Знаю про его двенадцать подвигов, но вот назвать, что он там сделал… про льва знаю, про гидру… что за гидра, правда, совсем не смыслю, но знаю. Отвлекаюсь и думаю, почему речь вообще зашла о Геракле, пока смотрю на море. Не вижу никого и продолжаю думать, идя на пирс. Почему море? Если смотреть на карту, то Корея, по идее, омывается океаном, только эти отрезки вокруг нашей земли, Китая и Японии почему-то называются морями. Мне это кажется странным, но я ведь не великий географ, чтобы судить о таком. Назвали морем, значит на самом деле море. Хотя мне больше нравится думать, что вся эта вода — океанская. Останавливаюсь на пирсе и ложусь на него животом у самого края так, что я могу видеть волны. Успокаиваюсь совсем, но лежу еще минут десять, пока жду его. Кого? Мой мираж. Перекатываюсь подбородком по сложенным вместе рукам из стороны в сторону и выдыхаю. Наверное, он все-таки на самом деле мне почудился. Встаю, уже не смотря на воду, поворачиваюсь спиной к краю и соскальзываю с пирса, держась за него прямыми руками. Так касаюсь волн только кончиками пальцев, поэтому сгибаю локти и сцепляю руки в замок — теперь достаю стопами до воды достаточно. Аккуратно плещусь ними и поворачиваю голову назад на сколько получается, но все равно максимум, до чего достает мой взгляд — пляж и прилегающий небольшой кусок моря. — Ну и где ты? Последний раз провожу по воде стопой очень сильно, словно буцая ее, только назад, ударяю не только по ней — чувствую, что наткнулся на что-то твердое. Сердце резко проваливается в желудок, а тот пытается вытолкнуть его из себя. Я вскакиваю со страху на пирс очень быстро и чувствую себя ужасным трусом. Хосок-Хосок, — сам корю себя. Поворачиваюсь сразу же лицом к краю и смотрю вниз, а там — черная макушка и рука, которая держится за глаз. Черт, неужели я зарядил ему ногой по лицу?! — Боже, прости. Прости, пожалуйста! Я не хотел! С тобой все в порядке? В первую очередь, конечно же, следует волноваться о том, что мираж мог пораниться, а не о том, что тот вообще снова появился передо мной. До меня наконец доходит, что вот он — снова передо мной — и я впадаю в ступор, стоя на четвереньках на краю пирса. Теряюсь, боюсь, не понимаю, что делать, может быть, радуюсь, но скорее — пугаюсь. Да, испуга больше всего. Хосок-Хосок. Мы так и замираем вместе: парень — смотря на меня одним огромным глазом, и я — смотрящий на него двумя глазами, и скорее всего с приоткрытым ртом — не особо помню тот момент. Первым приходит в себя он, открывает второй глаз, пару раз моргает им и расплывается в улыбке. Очаровательна, — думаю я. Сходишь с ума, — тоже думаю я. Вскакиваю, очень странно переваливаясь с коленей на ягодицы, и закрываю ладонями глаза, очень глубоко вздыхаю, а когда убираю руки, мираж уже висит на пирсе, упираясь в край вытянутыми руками, и продолжает улыбаться. Закрываю глаза ладонями, открываю, закрываю, открываю. Он оказывается чуть ближе и уже упирается на доски передом своего хвоста, повторяя за мной и улыбаясь, а его глаза так радостно щурятся. Парень последний раз опускает ладони и шлепает ими мокрыми по пирсу. Обращаю на них внимание — они такие гладкие, кожа вернее гладкая и белесая, я ведь уже говорил, что он кажется отбеленным прям. Ладони большие, даже очень, костлявые и на них довольно сильно проступают синие вены. Мне даже кажется, что после тренировки они у меня не так видны, как сейчас у него. Перевожу взгляд на лицо и, продолжая сидеть, кладу ладони на колени. Я ощущаю неловкость и вообще еще непонятно что, а парень выставляет руки вперед и тянется, как кошка, выгибая спину. Это сравнение еще больше вышибает мне мозг. Он выравнивается, и я замечаю, как за краем пирса поднимается на секунду кончик хвоста, словно он и его выгибал. А затем парень сразу же уставляется на мои ноги и слегка наклоняется к ним, а я только сейчас понимаю, что расстояние между нами только около метра, что меня жутко пугает. И плевать — мужчины тоже могут бояться. Я дергаюсь назад, а парень поднимает лицо на меня и вздергивает брови. — Пожалуйста, скажи, что это розыгрыш, и ты решил подшутить надо мной. Или, может, это скрытая камера, а? Он вопросительно изгибает бровь и наклоняет голову набок, а я и сам-то не особо понимаю, что говорю, кому и зачем. — Не розыгрыш, да? Он очень утвердительно кивает головой, мол: «Нет, ты что, конечно же, все по-настоящему», — а после показывает на меня пальцем и хлопает этой же ладонью по своему хвосту, затем указывая на себя и переводя палец на мои ноги. Опускает руки и широко раскрывает глаза, слегка наклоняет голову вниз, и этот взгляд мне понятен без слов, будто бы: «Можно?» — Нет-нет, погоди… А что погоди? Что я собирался сказать? Собирался ли вообще что-то говорить? Опять хочется броситься бежать домой и не приходить на этот пляж, думая, что голову напекло, но так ничего не решится, поэтому, перебарывая нарастающую панику в груди, остаюсь. И ничего, что возле меня сидит русалка. Вот прям здесь. Возле меня. Русалка. Он выжидающе на меня смотрит, потом встряхивается, будто от холода, разворачивается к воде, кидая на меня взгляд, и падает вниз. У меня есть время придумать, что сказать, пусть пару секунд, но есть. Слышу, как он плескается и бьет хвостом. Встаю, подхожу к краю и смотрю на него, точнее на его макушку — снова высунул только голову — а глаза щурятся, улыбаются. Парень кивает так, словно приглашает к себе в воду, а я открыто не доверяю ему. — Эээ, не-а, думаешь, я прыгну к тебе? — чтоб он утащил меня? Парень непонимающе сводит брови и кивает, затем показывает на меня ладонью и пародирует то, как я плавал здесь раньше. Сердце вновь проваливается чуть-чуть, и я понимаю, что если бы он хотел утащить меня, то давно бы это сделал. Сколько раз находился в море с ним? Ужас. Однако не утащил меня. Вообще не сделал ничего такого, но все равно не доверяю. Может, я и слишком подозрительный, но он — русалка. Здесь нет логики, и в этом-то вся суть. — Я сегодня без плавок, так что, если хочешь, давай лучше ты вылезай. Он без промедления выныривает вновь. Опять юноша оказывается слишком близко ко мне, из-за этого приходится снова отшагнуть назад. Его взгляд на моих ногах. Ох. — Ну ладно, — в общем-то это справедливо, — только если захочешь меня забрать, то знай — я достаточно сильный и могу вмазать, и вообще меня искать будут. Как бесстрашно, Хосок. — И без щекотки, я ее боюсь. Падаю на ягодицы и вытягиваю ноги вперед, но оказываюсь настолько далеко, что его руки могут достать только до моих стоп. Парня это совсем не смущает, он радостно опускается животом на пирс, упирается в него подбородком, широко раскрытыми глазами смотрит на мои ноги и тянет к ним руки. Во мне сейчас просто истерика. Самый мужественный из тех Хосоков, что во мне есть, сейчас плачет и просит уйти домой. Я его игнорирую и стараюсь слушать свое грохочущее сердце, а не этого нытика. В конце концов парень не такой уж и сильный, смотря на его руки, на суше. А я сейчас на ней, поэтому отпор ему смогу дать и успею отбежать на берег, тем более, что он здесь не особо ловкий. Ощущаю, как чужие пальцы касаются моей кожи. Они такие прохладные, не совсем холодные, нет, просто очень прохладные, скользкие и очень гладкие. Почти, как его хвост на ощупь, только без чешуи и не такие слизкие. А еще очень аккуратные, из-за чего мне щекотно. Я посмеиваюсь и сжимаю пальцы на стопах. — Эй, я просил без щекотки. Парень поднимает на секунду ладони, а затем снова слегка касается пальцами, смотря мне в глаза. Я снова смеюсь и дергаюсь. Он улыбается и вновь дотрагивается. — Ну, эй! Я просил ведь, — поджимаю ноги к себе. Он продолжает улыбаться и поднимает руки в жесте: «Сдаюсь». — Больше не будешь? — он уверенно кивает. — Точно? — еще более уверенно кивает. Выпрямляю ноги, и паренек снова принимается водить по ним пальцами. Я наблюдаю за этим, вот только не успеваю заметить тот момент, когда он добирается ладошкой до моей костяшки на лодыжке, а после нее незаметно обхватывает мои ноги полностью, крепко сжимает и тянет на себя. Мое тело поддается слишком легко. Успеваю опомниться, только когда уже сижу рядом с ним и в шоке вспоминаю свои же мысли: … этот парень не такой уж и сильный… Он сильный. Он очень сильный. Глотаю слюну. — Откуда ты? Парень, не отрываясь от своего занятия, поднимает одну руку, сжатую в кулак, но с оттопыренным большим пальцем, и указывает им за свою спину, на море. Действительно, откуда он мог еще быть? Он ведет ладонями уже по моим икрам, щупает их, и это похоже на массаж, только вот расслабиться никак не могу; выше по коленям, на мои бедра, за мои бедра, а затем хватается уверенно за шорты и собирается стягивать их вниз, но на это уже успеваю среагировать. — Не-не-не, погоди, это снимать нельзя, — он ухватился сразу и за шорты, и за белье, — у нас так не принято, — улыбаюсь, посмеиваясь. Тогда он продолжает щупать сквозь одежду и доходит быстро ладонями до внутренней поверхности бедра — наверное, ему интересно, что же там — на месте разреза ног. — Так, давай на сегодня закончим, — я быстро поднимаюсь и смеюсь. А он смотрит на меня таким жалостливым взглядом. — Я тебя там не трогал! Парень смотрит на низ своего живота, туда, где тело переходит в хвост, и качает головой: «Ну да». — А можно… потрогать твой хвост еще раз? Он улыбается по-озорному и чуть сползает, зачерпывает своим плавником воду и резко поднимает его вверх, обливая себя с головы до… полностью, в общем, встряхивается и подползает ближе, переворачиваясь на спину и присаживаясь. Русалка кладет свой хвост поперек пирса, будто совсем не боится, что смогу его схватить или… ну мало ли? Откуда он знает, что у меня на уме. — Не боишься, что я тебя подниму и утащу на песок? Его улыбка сменяется на вызывающее движение бровями: «Попробуй, если хочешь, давай». Ухмыляюсь, обхватывая его хвост руками, и поднимаю — пусть он и скользкий, но держать можно. Футболка вся намокает. В момент, когда я уже готов сделать первый шаг, чувствую, как хвост напрягается, вздрагивает и изгибается волной с такой силой, что никаких шансов удержать его у меня нет, впрочем, как и удержать самого себя, поэтому чуть ли не падаю. — Пхых, ничего себе! — смеюсь, смотрю на улыбающегося парня, и меня почему-то уже не страшит эта сила, я, может быть, даже начинаю восхищаться ею. Присаживаюсь, чувствуя, что руки все в слизи, и мне не противно, эта слизь не гадкая, от нее даже не пахнет рыбой, на мое удивление, вообще никак не пахнет. Почему-то только сейчас обращаю на это внимание. Снова щупаю его хвост, глажу его сначала вдоль роста чешуи, а затем против, но он вздрагивает и хмурится, останавливая мои руки своими и мотая головой. — Больно? Кивок. — Прости, я больше не буду так делать. Русалка отпускает меня, и теперь я касаюсь плавников на боках — они очень плотные и гладкие, а еще поскрипывают, если чуть сильнее надавить. Кажется, что ему от этого неприятно. — Все нормально? Ничего, что я так давлю? Смотрю на него, а у парня грудь вздрагивает, вместе с тем, как щеки готовы треснуть от улыбки. Щекотно? — Тебе щекотно? — снова надавливаю пальцами на плавник, и он дергается. Плавник дергается от моей руки, а парень смеется. — Это он сам или ты его? Парень указывает на себя. — Правда? Ты можешь ими шевелить? Юноша уставляется на плавники и шевелит сразу четырьмя: они тяжело шлепают из стороны в сторону. Я не знаю, почему думал, что они не должны шевелиться. — Круто, — сцепляю руки в замок и окидываю взглядом русалку полностью. Какой же он длинный в общем и большой. И хвост его очень красивый. И сам он тоже. И лицо его такое — не то чтобы детское, но округленное. — Твой хвост такой красивый. Сажусь рядом также поперек пирса, в метре от него, упираюсь сзади себя на руки и поднимаю вытянутые ноги, пытаясь изобразить хвост. Парень же просто поднимает свой. По сравнению с ним, мои ноги выглядят такими смешными и короткими. Я это вижу. И он тоже. Опускаю стопы на доски, а русалка посмеивается. Странно так, совсем беззвучно, просто выдыхая воздух и первый раз оголяя свои зубы. Они не такие, как у нас. Вернее такие, только спереди на верхней челюсти клыки и зубы справа и слева от них более удлиненные и острые. Настолько острые, что, кажется, запросто смогут прокусить руку. Или ногу. Или вообще. Если сложить картинку в общем, то мне и бояться не стыдно должно быть — мощный хвост, сильный корпус с руками и такие зубы. Только я не боюсь. Мне не страшно. Может, совсем чуть-чуть, но не так, что готов убежать. Уже нет. Начинаю смеяться, потому что возле меня сидит настоящая русалка-парень. Смех истерический, как вы поняли, и я хватаюсь одной рукой за голову, поворачиваясь на него и смотря сквозь почти опущенные веки. Он поднимает брови, не понимая, почему я смеюсь. — Ты настоящий, — смеюсь еще больше. Парень тоже начинает улыбаться, но сводит брови. — Просто… думаешь, я русалок каждый день вижу? Он поджимает губы и смотрит вверх, будто раздумывая, а затем качает головой из стороны в сторону: «Мда». Я же почти утираю слезы. — Не боишься, что я расскажу про тебя кому-то? Отрицательно качает головой. — Почему? Паренек указывает на мой рот и снова слева направо качает головой, прикрывая глаза. — Почему ты так уверен? Пожимает плечами: «Просто». Затем поворачивается, смотрит на меня, снова подносит палец к губам, этой же рукой показывает открывающийся рот, делает круговое движение ладонью в воздухе, снова указывает на меня и крутит пальцем у виска. — Если я скажу, подумают, что я неадекватный? — смеюсь, но понимаю, что это шутка, и он почему-то доверяет мне. Не потому, что мне не поверят или сочтут за ненормального, а потому, что он почему-то доверяет мне. Не понимаю, почему парень так уверен, но я бы на самом деле никому не сказал. И не потому, что мне бы не поверили или сочли бы за сумасшедшего. Просто бы не рассказал. — Я, наверное, пойду, — не то чтобы я хотел, просто мне сейчас от происходящего мозг вынесет. Парень соскальзывает в воду, выныривает, моргает, смотря на меня, и улыбается. — Я еще приду? — будто бы: Я еще приду. Ты здесь будешь? Кивает и погружается в воду, а я иду домой и падаю на кровать, засыпая мгновенно, а когда просыпаюсь — смеюсь в голос, сильно, так смеюсь, что почти плачу. У меня, наверное, истерика. На мой смех приходит мать и заглядывает в комнату. — У тебя все в порядке? — Да. Мх-мх, все хорошо, — продолжаю смеяться. — Ну ладно… — она закрывает дверь, а я утираю глаза. Я на самом деле общался с настоящей русалкой. Это точно была реальность, а не моя галлюцинация. Ну либо сходить с ума очень весело. Думаю о нем — и парень кажется очень милым и неопасным, по крайней мере, пока он мне ничего не сделал. Внутри визжу, как девчонка от того, что у меня теперь своя собственная русалка. Ужасаюсь этой мысли — нельзя называть его своим собственным, он не предмет или какое-нибудь животное. Просто. Я общался с русалкой. Продолжаю визжать. Сажусь на кровать, и почему-то очень хочется его нарисовать. Я не очень хорошо рисую, но все же вожу карандашом по бумаге, делая очень быстрый набросок, который получается кривовато-косоватым, однако я доволен, даже с учетом того, что он получился практически без лица, потому что не хотел портить ничего. Рядом пририсовываю еще и его зубы отдельно. Креплю лист у себя над столом и выбегаю на кухню. Мне нужно успеть еще сегодня на работу и в бар, куда пригласили петь сами, а не я напросился. Ухожу из дома в хорошем настроении, потому что там была только мать, и посчастливилось не набраться положительных эмоций от отца.

***

Возвращаюсь на пляж через два дня, долго решаясь — заходить в воду или нет, но в итоге осознаю — я и раньше купался здесь много раз и до сих пор жив, поэтому раздеваюсь и вхожу в воду. Проплываю вперед, останавливаясь, вдыхаю и переворачиваюсь на спину, надеясь, что сегодня он приплывет. Улыбаюсь от того, как волны приятно прыгают на кожу и сползают с нее, а затем уже от того, как по спине проскальзывают прохладные пальцы. Резко выравниваюсь и осматриваюсь вокруг, поворачиваясь быстро то в одну, то в другую сторону, надеясь, что смогу увидеть его. — Эй, ты где? Замечаю улыбающееся лицо в паре метрах от меня — такое ощущение, что это он меня побаивается, а не я его. — Привет. Ныряет — какой вежливый парень-русалка, и манеры у него хорошие. Плыву к пирсу, и мне везет с первого раза: море сегодня не совсем спокойно, и я с волной поднимаюсь достаточно высоко, хватаясь за края досок и забираясь на них. Отряхиваю волосы от лишней влаги и поворачиваюсь лицом к воде, а русалка уже там, внизу. Мне кажется, юноша думает, что я его не замечаю, чему подыгрываю. Смотрю на воду, затем ложусь на живот, но парень не поднимается ко мне. Проходит какое-то время, однако русалка все еще в воде — и чего он ждет? — Эй, ты вынырнешь, нет? Он медленно поднимает голову, и у меня создается такое ощущение, будто юноша чем-то расстроен. — Привет, — машу ему рукой и думаю, чего бы еще сказать. Спросить, как у него дела или что? А как могут быть дела у русалки? Ну поплавал, ну поел рыбы или водорослей, что еще? А что тогда спросить? Нужно вообще что-то спрашивать? Осекаю сам себя, думая, что слишком загоняюсь. Парень машет в ответ и улыбается. Может, мне и показалось, что он грустный. — Залезешь? — киваю на пирс. Русалка заплывает под него, так что исчезает из поля моего зрения, и я подползаю ближе к краю, заглядывая вниз. — Эй! Слышу всплеск воды и дергаюсь в сторону, а парень залетает на пирс сбоку, ложась рядом со мной, абсолютно так же, как и я. — Чего так пугаешь? — смеюсь. Он тоже улыбается и зачесывает одним движением волосы назад. Внезапно в голове появляется вопрос. — Ты с людьми когда-нибудь общался? Парень указывает на меня. — Нет, с кем-то кроме? Русалка сразу отрицательно качает головой. — Я — первый человек, которого ты видишь? Снова отрицательно. — С которым общаешься? Теперь положительно — мне это нравится. — Почему? Паренек чешет голову, смотря на море, указывает на этот водный участок пляжа рукой и показывает на себя; затем обращает ладонь в мою сторону и вновь на воду, изображая меня плавающего. И я так не надуваю губы, пока плыву, правда. Наверное. — Этот пляж — твой, а я плавал здесь? Кивок. Уж не знаю, подводные порядки у него там такие, что это — его участок, или парень просто решил присвоить это место себе, так же, как и я. Русалка продолжает: показывает, что он был в воде; после — на свои глаза и на меня; затем — на свои уши и снова на меня; и в итоге прикладывает ладонь к груди, мелко качая головой и улыбаясь. — Ты был здесь, увидел меня, услышал меня…? Ааа, услышал, как я пою? Кивает. — Тебе понравилось? Снова кивает, после вздергивает подбородок, указывая на меня, отрицательно машет головой и указывает на рот. — Я не говорю? Не пою? Почему я не пою? Парень кивает, и лицо его снова грустнеет, теперь уже точно. Так поэтому он сидел в воде? Ждал, когда я запою? — Да просто… не знаю. Хочешь, чтобы я спел? Активно кивает. — Хорошо. Переворачиваюсь с живота на спину, подкладываю одну руку под голову и закрываю глаза. Он остается на животе, но кладет голову на руки, повернув лицо в мою сторону. Я глубоко вдыхаю и начинаю петь. Пою и пою, а русалка меня слушает, не прерывая ничем. Дотягиваю последнюю ноту последней песни, выдыхаю и открываю глаза, а он прямо передо мной внимательно смотрит то ли на мое лицо, то ли куда-то за него. Я сразу улыбаюсь, меняя свое положение на сидячее, слегка отталкивая его. — Что ты делаешь? Парень указывает на уши и показывает, что они оттопырены, прикладывая ладони к своей голове. Не долго думал, наверное, перед этим — что пришло в голову, то и показал. — Эй, — толкаю его слегка в плечо, — у меня прекрасные уши. Он убирает ладони от головы, складывает их в бабочку и показывает, будто она не летит, а машет своими крыльями так, словно гладит воздух. — Разве бабочки так летают? — показываю ему правильную бабочку, — вот. А не то, что ты показывал. Русалка хмурится, а я не понимаю, из-за чего. А потом догадываюсь — какие нафиг бабочки под водой, Хосок? Шлепаю себя по лбу. — Прости, ты ведь не знаешь, что такое бабочка? Он кивает. — Ну, бабочка — это насекомое такое с крыльями, на которых узоры разноцветные. Они очень красивые. Русалка улыбается, снова показывает бабочку руками, плавно скатываясь с пирса и падая в воду. Ему не больно? Я понимаю, что парень сейчас снова запрыгнет, поэтому как можно быстрее встаю и говорю ему: — Я могу спуститься на берег, если тебе не комфортно. Беспокоюсь, потому что становится неловко, что юноша подстраивается под меня, а он все-таки водный. Мой знакомый парень-русалка выпячивает губы, из-за чего они становятся похожи на утиные, поднимает высоко брови и смотрит вверх. Это его выражение мне тоже кажется очаровательным. Парень кивает и плывет к берегу, а я спускаюсь с пирса на песок и захожу в воду ближе к нему — русалка не подплывает слишком близко, может, боится, а может… не знаю, просто остается достаточно далеко для того, чтобы ему было легко уплыть. — Покажешь снова свои… вот эти, — указываю себе на шею, — жабры? Парень зачесывает волосы назад и убирает их с шеи, оголяя наросты. Мне снова не по себе, однако все же нужно привыкнуть ко всему ему, чтобы мы могли нормально общаться. Смотрю на них и кривлюсь, а когда русалка их открывает — так вообще вздрагиваю. — Ыыыы, — мне не противно, но странно. Он закрывает и открывает их. — Стремные штуки. Вижу, как паренек улыбается, после чего я тяну к ним свои пальцы. Он в одно мгновение замечает это и дергает хвостом, оказываясь в трех метрах от меня. Тоже дергаюсь и смотрю на него, слегка испуганно: я же ведь даже не коснулся, чего это он? — Что-то случилось? — оглядываюсь на берег, мало ли кто-то пришел, но никого — мы до сих пор одни. Парень смотрит на меня сердито. — Их нельзя трогать? Да? Прости, я не знал. Больше так не буду, — поднимаю руки, как и он недавно: «Сдаюсь». Русалка неуверенно подплывает обратно, отодвигает волосы чуть-чуть, будто спрашивая, буду ли я еще смотреть. — Нет, спасибо. Я тут подумал, твое имя-то вряд ли узнаю, но давай хотя бы ты будешь знать мое. Я — Хосок. Парень улыбается, резко подплывая ко мне, хватает за плечи и подставляет свое ухо прямо к моему рту. Я дергаюсь от неожиданности и не понимаю, что от меня требуется. — Что? Ты не услышал? Мне повторить? Он кивает. Говорю четко на ухо Хо-сок и сразу начинаю смеяться, потому что это кажется очень странным. — Мне, наверное, пора, — улыбаюсь, а русалка дует губы, — я ведь приду еще. Увидимся, хорошо? Парень только вздыхает, а я начинаю выходить из воды. На этот раз юноша не уплывает сразу же, а ждет, пока оденусь. Улыбаюсь ему напоследок и вскарабкиваюсь на камни, слыша, как он с силой бьет хвостом по воде. С ума сойти, я общаюсь с русалкой!

***

Не сказать, что я привыкаю к последним произошедшим событиям, скорее — все больше удивляюсь с каждой встречей. Весь июль хожу на пляж практически каждый день, и практически каждый день — его не было раз или два — встречаюсь и провожу время со своим знакомым парнем-русалкой. Наше общение становится теснее и теснее, несмотря на немоту юноши — но он может рассказывать, отвечать на вопросы. Да и не столько мы общаемся с помощью речи — мне кажется, что я его и так понимаю — сколько дурачимся или смешим друг друга. В какой-то из дней я в очередной раз подплываю к пирсу и очень хочу взобраться на него с первого раза, потому что обычно мне приходится предпринимать несколько попыток или русалка мне помогает это сделать, подталкивая хвостом, но в этот раз я очень хочу сам — и у меня получается. Делаю выход на прямые руки, как на турнике, и чувствую себя тем еще самцом. Специально напрягаю мышцы, чтобы выглядеть еще эффектнее, и залезаю на пирс. Парень запрыгивает следом, улыбаясь, прикусывая нижнюю губу и смотря на мои руки, и начинает щупать мои бицепсы. А там есть, что потрогать. Он сжимает их, шлепает восхищенно, а я только больше напрягаю мышцы, смотря на реакцию самодовольно и вообще прикрывая глаза по-чеширски, но парень даже не успевает меня увидеть таким — всем из себя — как я начинаю смеяться. Люблю быть сексуальным, однако после этого так неловко. С того дня большая часть внимания русалки переходит на руки, а не на ноги. Вообще он касается моих плеч и предплечий при каждой возможности. А я-то что — я не против. Пусть трогает, жалко что ли? Однажды я приношу на пляж горсть вишни — в июле, конечно, ее уже совсем мало, но у нас дома растет какой-то супер поздний сорт — потому что не успел съесть ее по пути после очередной бессонной и продуктивной ночи. И вместо того, чтобы идти плавать, сажусь на край пирса, свесив ноги и продолжая жевать ягоды, только прежде у берега хлопаю ладошкой по воде. Понятия не имею, как это работает, но парень объяснил: так слышит, что я пришел — если касаюсь воды. Сижу, ем вишню и складываю веточки и косточки рядом — не в воду же их бросать? Через минут пять или десять русалка заскакивает рядом на пирс, улыбаясь, и смотрит на вишню. — Хочешь? Парень берет ягоду пальцами и рассматривает ее. — Это вишня, она очень вкусная. Только аккуратно, внутри косточка, — раскусываю ягоду, показывая, что внутри. Он кладет ее в рот, и взгляд становится рассредоточенным, пока паренек раскусывает вишню и пытается ее распробовать. А когда сок попадает на язык, то сразу же выплевывает и мякоть, и косточку, зажмуривая глаза, и спрыгивает сразу в воду, плещется там, а я хохочу. — Ну да, она кисловатая, — смеюсь, наклоняясь. Русалка возмущенно вздымает на меня глаза, выныривает, прыскает прямо мне в лицо водой, падает обратно в море и уплывает, показательно отбивая хвостом по поверхности. Я хохочу еще больше — не противно, что он меня обрызгал, лишь слегка возмущен — утираю лицо ладонью. — Стой, ты куда? Я же не виноват в том, что тебе такая попалась! — улыбаюсь, все еще посмеиваясь над реакцией, но все же становится немного грустно, что парень вот так вот оставил меня. В тот день русалка больше не возвращается, сколько я не бью ладонью по воде. Поэтому на следующий день приношу на пляж яблоко, которое по-любому сладкое и вкусное — я его попробовал, пока разрезал на дольки. Парень появляется минут через пятнадцать, а потом еще манерно сидит в воде минут пять, прежде чем у меня получается вытащить его наверх. Затем еще несколько минут уговариваю его попробовать яблоко, и русалка наконец-то откусывает его, натягивая губы и оголяя свои зубы, впивается ими в дольку и жует, не закрывая рта, готовый выплюнуть яблоко в любой момент, однако после ворочает языком, жует активнее и в итоге забирает у меня весь пакет, который, собственно, я ему и приготовил. Улыбаюсь, смотря на то, как парень ест, а он улыбается мне в ответ. Я ложусь на спину и начинаю петь, замечая, как он на секунду перестает жевать, после продолжая, но уже не так активно и шумно, чтобы слышать меня лучше. Это мне тоже нравится. Короткие встречи с парнем-русалкой заглушают мои длительные будни, наполненные ссорами, отцовским пьянством, вечным плачем матери по поводу и без, а также проблемы с работой, пересекающиеся с неудачами с музыкальными компаниями. За месяц отношения с родителями накаляются: они все чаще упрекают меня в отсутствии нормальной работы, вечных шатаниях по клубам, в которых я тоже зарабатываю — только своим голосом, — но они не считают это за нормальную занятость, а еще — почти каждый день напоминают о моем незаконченном образовании. — Сынок, я ведь могу поговорить, и тебя примут обратно. Университет ведь хороший, только на пары ходи, — мать пытается взять меня за руку, а я складываю их в замок. — Мам, пойми, я не могу там учиться. Вот убей — не могу. — Но ты ведь у меня умненький, все ты можешь, — она глупо смеется, говоря это снисходительным тоном, а я хочу закрыть за ней дверь, потому что раздражает. — Нет, мам, не смогу. Я не хочу там учиться. Это не мое, понимаешь? Ее взгляд застывает где-то внизу, крылья носа дергаются вверх, и я понимаю — сейчас снова расплачется. — Ясно все с тобой. Только нервы нам с отцом треплешь! — она показательно вскакивает, хлопает дверью и уходит, плача. И что ей со мной ясно? Кому нервы треплю? Я треплю? Как же раздражает… Не могу ли я от них съехать? Пытался. Снимал комнату, только практически каждый день приходилось слушать плачущую мать, которая терпела возведенные в квадрат крики отца, о том какой же я олух, бросил их, отказываюсь помогать и прочее. Хотя, если посудить, то в материальном плане им без меня жилось намного легче. Но это извечное отцово: Не помогаешь не пропало бы даже в том случае, если бы нанял им в дом прислугу и оплачивал бы все расходы. Лично я не торчу ведь сутками возле них, убираясь, готовя и исправляя по дому все неполадки. Нет. Значит и не помогаю. Они говорят, что хотят, чтобы я выбился в свет, стал значимым человеком, но выпустить меня даже из дома не могут. Да и спросили они меня, нужно мне становиться этим самым значимым человеком? В конце июля, ровно тридцать первого числа, прихожу на пляж вечером после очередной ссоры. Раздеваюсь, намереваясь купаться, но так и остаюсь сидеть на краю пирса — последнее время я сразу прыгаю с него в воду, а не захожу с берега. Обхватываю колени и сижу, думая. Размышляю так много, что голова начинает болеть, поэтому утыкаюсь лбом в колени. Долго так сижу, все больше разочаровываясь в том, что вообще происходит в моей жизни. Точнее — в том, чего не происходит: я без устали ищу, пытаюсь, делаю, трачу столько сил, а что в ответ? В ответ — только оскорбления отца и обвинения матери, небольшие суммы, которые получаю за свое пение, и вечные отказы компаний. Я думал, что если долго стараться и не сдаваться, то смогу сам добиться желаемого. Но вчера на очередном прослушивании один мужчина обратился ко мне: — Молодой человек, голос, конечно, у вас хороший — поставленный, достаточно мощный. Да и сами вы ничего, и, допустим, я вас возьму. Но если на следующий день ко мне придет кто-то с данными похуже, однако, располагающий средствами. Понимаете, ведь научить петь можно каждого. — Но меня и учить не нужно! Только продвигайте! — Да? А, думаете, на это средства не нужны? Что если вы не понравитесь публике, и мы прогорим? — Но ведь и другой может не понравиться! — Да, но вот он нам перед этим денег даст, и мы не уйдем в минус. А вас раскрути, подготовь для сцены, научи, чего не знаешь, а потом — сиди на голой… Все понимаю, у вас мечты, но знаете, сколько мечтателей у нас тут каждый день ошивается? Были бы у вас средства, забрали бы с руками и ногами, а пока ничем не могу помочь. Пойте в кафе, ресторанах, может, наткнетесь на кого-то, кто вами заинтересуется, однако у нас — простите, мест нет. После этого разговора руки у меня совсем опустились. Начал думать о карьере музыканта, и мне стало казаться, что я вообще родился не в том месте, не у тех людей, не в той стране, не в том времени. Все такое лживое, ненастоящее и противное, что меня тошнит. Это не тот мир, в котором бы я хотел жить. Совершенно не тот. Теперь еще и ссора с родителями, кричал уже не только отец, но и мать вставила пару слов, а после они ушли к соседям в гости, будто бы ничего особенного не случилось. Я же остался в комнате настолько разбитый, что не выдержал и ушел. Сюда. На пляж. Сижу, наверное, уже около получаса на пирсе, а возвращаться домой совершенно не хочется. Задумавшись, пугаюсь из-за близкого всплеска воды, вздрагиваю, поднимаю голову и вижу, как что-то шевелится среди волн. — Эй, это ты? Привык встречать русалку только утром, хотя вечером на пляже никогда и не появляюсь. Вижу эти глаза и понимаю, что он. Сажусь обратно, обхватывая колени руками, а парень выпрыгивает на пирс, улыбается, только мне совсем не до улыбок, пусть и вижу его перед собой. Юноша оглядывает общие сумерки вокруг. — Знаю, что сейчас не утро, — бубню в изгиб руки, — просто решил прийти. Парень наклоняется ко мне, переставая улыбаться, заглядывает глазами прямо в лицо — уже немного привык к его манере так близко придвигаться — и кладет руку мне на локоть, будто бы прося поднять на него взгляд, но я только слегка сдвигаю голову в сторону к нему. Тогда русалка хмурится больше и кладет ладонь уже на лоб — от прикосновения его прохладных мокрых пальцев становится хорошо. Он держит их так, а боль уходит через несколько мгновений. Не знаю — это просто совпадение или он сам как-то ее убрал. Я не думаю об этом. Я думаю совсем о другом. — Прости, у меня совсем нет настроения, — говорю это не так, словно пытаюсь выпроводить его, а так, будто на самом деле стыдно за то, что настроения у меня нет. Парень проводит ладонью по плечу и слегка тянет, смотря вниз. Он никогда не предлагал плавать вместе, всегда находился недалеко от меня, ждал, пока закончу, и мы располагались с ним на пирсе или у берега. — Я не хочу плавать, — русалка снова тянет за руку, а сам спускается бесшумно в воду. — Ну лаадно, — выдыхаю и разгибаю ноги, поворачиваюсь спиной к краю и прыгаю на волны, но уже не так бесшумно. Сразу чувствую, как парень берет мою ладонь и тянет на себя, начиная работать хвостом. Я ощущаю телом поток воды исходящий из-под его плавника. Практически ничего не делаю, русалка плывет сам легко и свободно, словно и не тащит за собой семьдесят килограмм живого веса. В какой-то момент он переворачивается на спину и берет меня за вторую руку, теперь вижу его лицо. От приятной теплой воды, его рук, держащих мои, и улыбки, которую дарит мне, начинаю улыбаться сам, слабо, но все же. Мы плывем, и я понимаю, что уже достаточно далеко от берега: вижу и свой пляж, и центральный, на котором копошатся стайки людей. — Стой. Я доверяю ему, но не доверяю своему телу, к тому же, не чувствовать дно под ногами рядом с берегом — одно, а ощущать то же самое на большом расстоянии от суши — совсем другое. Парень останавливается, я испуганно смотрю на далекий берег, а он заставляет взглянуть на себя — руки русалки на моей талии удерживают на поверхности, глаза смотрят прямо в мои. Я смотрю в ответ. Весь страх растворяется. Пусть мы далеко от берега, пусть мы будем хоть в центре моря, хоть в центре океана. Смотрю на него, на его улыбку, пока парень мягко поворачивает нас кругом. Смотрю в его глаза, не умея оторваться от них, и понимаю — я влюбился. По позвоночнику проходит дрожь, пока он плывет, держа меня за руки и улыбаясь. Мы кружим на одном месте еще какое-то время, пока осознаю то, что чувствую окончательно, а после плывем обратно. Возле пирса русалка останавливается, смотрит снова на меня — я это скорее понимаю, чем вижу, потому что уже слишком темно. А после проскальзывает руками мне за спину и притягивает к себе на несколько секунд. Чувствую его прохладную, скользковатую грудь своей. Жест скорее дружеский, и он быстро отрывается, снова улыбаясь и ныряя под воду. А у меня нет сил, чтобы взобраться на пирс. Выхожу на берег, почти боясь, что утону на этом мелководье, потому что волны подкашивают ноги, и плетусь домой, забывая о ссоре и вообще обо всем. Захожу в свою комнату, откликаясь на голос родителей, и заваливаюсь на кровать. Я влюбился в русалку.

***

С августа мои отношения с родителями не улучшаются ни на каплю, и компаний, готовых поддержать меня, нет. Да и я задумываюсь над тем — хочу ли вообще пачкать себя в мире сцен и фирм, которым нужно только разжиться на человеке. Почему-то думаю об этом только сейчас. Всегда наслаждался своими маленькими выступлениями в барах и клубах, когда возле собиралась небольшая толпа, а иногда и большая, слушала меня, подпевала, и я кайфовал от этого. А то, что платили там мало… это скорее волновало родителей, которые вечно требовали чего-то — в частности приносить деньги в семью — а не меня самого. Деньги. Как бы хотел жить без них, и… снова появляются мысли не о том мире или не о том времени. Продолжаю думать о них, об отце и матери. Я ведь как-то выжил, когда снимал квартиру, мне хватало средств, пусть и впритык — но хватало. И я радовался той жизни. А сейчас. Сейчас я совершенно не рад, что живу с родителями, что они все время возвращают меня, приковывают к себе, не давая вздохнуть и начать жить самостоятельно, а я слишком мягкий, чтобы отгородиться от них совсем, уйти и перестать общаться, потому что по-другому никак. Если я буду созваниваться с ними, то буду слышать плачь матери, крики отца, и не смогу это терпеть, а прервать общение полностью — не в силах. И как поступить правильно — мне неизвестно. Одно я решаю на данный момент точно — перестать гоняться за компаниями и начать тратить свои силы и время на более ценные вещи. К примеру, на походы на пляж. Начиная с августа мы с парнем-русалкой сблизились еще больше. Мне не особо нравится его теперь так называть, но как по-другому? Имени я его не знаю, поэтому — как есть. Теперь я стараюсь выбираться к морю и вечером. Юноша всегда ждет меня и последнее время при встречах и на прощание начал обнимать. Размышляю над тем, почему я не обнял его первым, а потом думаю — какая разница? Стараюсь пропадать в его объятиях как можно чаще. Мне приятно чувствовать прохладную кожу, его ладони, лежащие у меня между лопаток и на пояснице, либо просто обвитые вокруг талии, либо — где-то на плечах. Нравится, как парень жмется своей шеей к моей, и иногда вижу его плотно закрытые жабры, от которых у меня до сих пор мурашки. Не нравится только, как иногда его волосы липнут к моему лицу, и приходится дергать головой, чтобы их убрать, и обязательно после этого русалка перестает меня обнимать, чтобы узнать все ли в порядке. А затем ведь уже и не попросишь: Ну… это… продолжим? Однажды утром, когда жду парня на пирсе, он решает налететь на меня с разгону. Я сижу с самого краю, свесив ноги, и успеваю увидеть только момент, как русалка вылетает из воды и со всей скорости опрокидывает меня на спину. Я немного ударяюсь, взвизгиваю, скорее от неожиданности, чем от боли, а паренек так пугается, что упирается на руки, встав с меня, а я так и замираю. Его тело над моим, волосы свисают вниз, с них капает вода, а глаза открыты широко-широко и с волнением смотрят на меня. Замираю я тогда, к слову, только внутренне, сам же начинаю смеяться, чувствуя, как сердце продолжает падать вниз, под воду, так и не приземлившись вместе с телом на пирс. Русалка, видя, что все в порядке, лишь корчит рожицу и падает на меня, начиная играть с моими волосами. Волосы, кстати, стали его второй игрушкой после моих рук. Парень взъерошивает пряди, а я лежу, ощущая гулкую, тревожную, щемящую пустоту внутри и думаю: Чувствует ли он то же самое? Меня начинает сильно волновать вопрос о том, как парень меня воспринимает. Думаю об осени и о том, что скоро похолодает. Будет ли он все равно приплывать на пляж? Учитывая то, что станет холодно. Может, русалка уплывет туда, где теплее? А со мной что тогда? Куда тогда деваться мне? И… что мне делать без него? Очень хочется спросить, но я так боюсь. Вдруг юноша решит, что я спятил, что я совсем уже, он ведь русалка, а я — человек. Что из этого получится? Может ли вообще получиться? Я думаю после над этим в одиночестве, а с ним — забываюсь, наслаждаюсь обществом, плаваю, держусь за руки, разговариваю и обнимаюсь. Одним вечером мы снова… обнимаемся, будучи в воде, у пирса — теперь всегда здесь прощаемся — и я так не хочу уходить, что каждый раз, когда мы отрываемся друг от друга, начинаю рассказывать что-то, он смеется, а затем мы снова обнимаемся, снова на прощание, после — все по новой. В очередной раз, когда опять собираюсь начать говорить, парень закрывает ладонью губы и заглядывает в лицо. Уже очень темно, но я отлично вижу его глаза — огромные мокрые и блестящие. Русалка спрашивает ими: «Что такое?» — Я не знаю, — отвечаю ему, — просто… я скучаю, — это звучит слишком надрывно, изнутри, слишком интимно для дружеских отношений, и я очень надеюсь, что парень ответит чем-нибудь таким же. Но русалка лишь снова прижимает меня к себе, обхватив голову ладонью, отодвигается и указывает на звезды. Не совсем понимаю, что они значат, но, судя по всему, он определяет каким-то образом по ним время. Я расстраиваюсь, однако стараюсь не показывать этого, вздыхаю, сказав: До завтра и выхожу на берег, слыша только хлесткие удары хвоста о воду.

***

Мы сидим с ним на пирсе следующим утром. Вернее — я сижу на краю, а парень — наполовину высунувшись из воды, упирается руками на мои бедра, положив на них свою голову. Мы только что поплавали вместе и теперь отдыхаем. Погода слегка тревожная: на море легкий ветер, волны, а в небе тучи. — А русалкой можно стать? — спрашиваю я внезапно, сам же то ли пугаясь, то ли не ожидая, что мог сказать это вслух. Он отчужденно кивает, кажется, будто спит. — Правда? — я удивлен, обрадован и встревожен. Русалка вздыхает, и этот вздох также значит: «Да». Я замолкаю и глажу его волосы. Мы сидим так еще какое-то время, а затем парень глубоко-глубоко вдыхает, словно проснувшись, улыбается, поджав губы, и хитро, но скорее — по-озорному щурясь. Я смотрю на него. — Хо-сок. Его голос хриплый, глубокий, точно, как после сна. Его голос?! — Что?! — широко распахиваю глаза, но русалка уже падает в воду, — ты можешь говорить?! Я думал ты совсем немой, — меняю свое положение, становясь на четвереньки и наклоняясь к воде, — эй, не уплывай, вернись! Смотрю в мутную, волнующуюся воду и стараюсь уловить хотя бы очертание его силуэта. Ничего не вижу. А затем не успеваю среагировать и уже чувствую чужие влажные губы на своих. Вижу его лицо перед собой. Тело замирает, а сердце разгоняется, готовое бежать марафоны. Доли секунд — и его уже снова не видно среди волн, а я только и смотрю на них, задыхаясь. Жду, что он вернется, однако русалки нет, а я не в состоянии спуститься и похлопать ладонью по воде. Облизываю свои губы и вспоминаю его — они были мокрыми, влажными, прохладными, как и вся кожа парня, но не слизкими. Они были приятными. Сердце не хочет ни в какую успокаиваться, и я возвращаюсь домой. Не засыпаю, как обычно еще на пару часов, а сижу на кровати и рассматриваю окружающую меня обстановку — и все кажется таким неправильным. Кроме рисунка над столом. А все остальное… Все остальное — не мое, только музыка моя, но она внутри меня, а эта куча записей для других, она мне не нужна. Не покидаю комнату часов до десяти утра, а когда выхожу, то натыкаюсь на уже пьяного отца. — Ааа, проснулся наконец. Нет бы по дому что сделать, он дрыхнет, сколько влезет, а потом по барам своим расхаживает. Хоть бы копейку в дом принес, только и делаешь, что у нас с матерью на шее сидишь. — Это я на шее сижу?! — не выдерживаю, разворачиваюсь к нему лицом, вместо того, чтобы пройти мимо. — Я тружусь буквально сутками, чтобы заработать, стараюсь везде успеть, делаю работу по дому напополам с матерью, потому что про свою часть ты забываешь из-за пьянства! Сам пытаюсь пробиться в какие-то компании, а вы что?! Чем вы мне помогли?! Запихнули меня в ненавистный институт, в который я идти совершенно не хотел, а теперь говорите, какой я никчемный?! Хотя почему — теперь? Ты мне всю жизнь говоришь, какой я никчемный! — Ты как на отца смеешь голос подымать?! — он говорит, повышая интонацию к концу предложения, вместе с усилением громкости своего голоса, только на меня это давно не действует. — А ты, как смеешь повышать голос на родного сына?! Он задыхается от злости, и я разворачиваюсь обратно, спеша в свою комнату. Забираю документы, телефон и все скопленные деньги, пишу записку, что не вернусь, и выбегаю из дома. Сразу они и не подумают, что я могу вот так вот уйти, но после — те мои несколько слов, надеюсь, будут хоть каким-то утешением. — Ты куда?! — отцовское напоследок. — Воздухом подышать, а то от твоего перегара уже тошнит! На душе так паршиво, даже не от сказанного мною напоследок — от брошенных слов в какой-то мере горько-облегчающе — а от того, что прости отец меня после беседы с матерью, спиши они все на мою усталость и переутомление и даже попроси родители у меня прощения, ничего в сложившейся ситуации не изменится. Отец не изменится. Мать не изменится. Моя жизнь не изменится. Им может быть и не все равно, хорошо мне или плохо, только вот делать что-то для моего блага они не хотят. Родители подсознательно заботятся только о себе, чересчур опекают меня, не желая отпускать, не понимают и никогда не поймут, что мне уже жутко тесно жить с ними. И я устал от этого вконец. Иду по улице, чувствуя, какой намагниченный вокруг воздух, и спешу, непонятно куда, но спешу. Решаю, что не вернусь домой. Деньги у меня имеются, друзья тоже, так что найду где перебиться первое время, а там разберусь, ведь работа есть — значит, не пропаду. Вбегаю в бар, где пел, падая за первый попавшийся столик и решая обдумать, что же мне все-таки делать сначала, к кому обратиться. Я такой серьезный, что совсем не замечаю, как к груди подкатывают все мои эмоции, чувства. Осознаю себя, только когда к глазам подступают слезы, а на часах уже почти два. Вспоминаю его. А он? А как же он? Меня почти разрывает. Срываюсь и бегу на пляж, оставляя на столе какую-то купюру. На улице уже льет дождь, гремит гром, сверкает гроза. Я их не переношу — гром с грозой. Никак. Не знаю, откуда у меня этот страх, наверное, как и у всех — с детства, но боязнь очень сильная. Ощущаю мурашки на пояснице, но продолжаю бежать. Центральный пляж пустой, мой тоже. Волны выкатываются за линию прилива на несколько метров. Я прыгаю через камни и поскальзываюсь, падая и вымазываясь, однако наконец-то оказываюсь на песке, кидаю барсетку со всеми вещами под камни и бегу к воде. Шлепаю по ней ладонью, кричу, зову непонятно кого, не имеющего имени, но зову, бью по воде. Выхожу из моря и забегаю на пирс — он скользкий. Становлюсь на краю, снова кричу. Сквозь гром не слышно моих криков, из-за грозы ничего не видно, а из-за бьющего по воде дождя боюсь, что не было слышно моей ладони. Плачу. Мне кажется, русалка меня не услышит, не приплывет в такую погоду, от этого плачу еще больше. Сажусь на край пирса и кричу, зову непонятно кого, не имеющего имени, но зову. Реагирую на каждый всплеск воды, но все время это оказываются волны. Отчаиваюсь, желая прыгнуть в волны уже просто так, потому что не хочу возвращаться обратно, не хочу идти ночевать к друзьям, не хочу завтра идти на работу, вообще не хочу оставаться здесь, хочу — уплыть с ним и только. Опускаю голову и плачу вместе с дождем. Я весь промок, продрог, устал от окружающего меня шума дождя, поэтому роняю слезы на скользкие мокрые доски. Очередное сверкание молнии, раскат грома, я поднимаю голову — и во вспышке света время будто останавливается. Вижу его на краю пирса, освещенного электрическим светом, вижу всего секунду, а затем он пропадает. Снова шум, окружающий меня хаос. Пугаюсь, что это был всего лишь мираж, моя галлюцинация, но парень снова выпрыгивает наверх, и я вижу его взволнованное лицо. Он не может удержаться на скользких досках и падает второй раз. Плачу еще больше, дождь идет еще сильнее — я не знаю, в глазах все равно все мутное и ничего не видно, но я все-таки умудряюсь схватить его за руки, когда русалка выныривает третий раз. Он хватается кое-как и сразу берет одной рукой меня за плечо, за шею, за щеку, тревожно заглядывает мне в глаза, спрашивает своими: «Что с тобой? Что случилось?» А я плачу и не могу сказать ни слова. Парень утирает слезы, почти сам начинает хныкать, все упрашивая и упрашивая рассказать ему. — Забери меня с собой, забери насовсем, — могу сказать только это. Русалка застывает, поднимает на себя мое плачущее лицо, пытается посмотреть в глаза, а я стараюсь их открыть нормально. — Пожалуйста, забери, — жутко боюсь, что он мне откажет. Парень продолжает смотреть мне в глаза, и мое сердце несколько раз пропадает и возвращается в грудь. Боюсь. Жутко боюсь. Он придвигается к моему уху и говорит, сквозь шум все же слышу его глубокий голос. — Это больно. Очень, — слова произносятся медленно, и юноша после глотает несколько раз. Вижу, что ему дискомфортно говорить. Отвечаю: — Я вытерплю. Вытерплю, правда, — не знаю, насколько больно и как долго, но соглашаюсь терпеть заранее. Если это позволит быть с ним, я согласен терпеть. — Отказываться нельзя, — прокашливается, слова даются ему очень трудно. — Не собираюсь отказываться, я на самом деле хочу остаться с тобой, — наверное, уже не плачу, только дрожу от холода и волнения, хватаясь за его руки. — Не вернешься. — Не вернусь, — мне кажется это вопросом, поэтому отвечаю, хотя парень говорит твердо и безвозвратно. Он оборачивается назад, смотрит на тучи. — Сейчас. — Да, — отвечаю мгновенно, словно долго готовился к этому. А после уже порываюсь спрыгнуть в воду, однако он меня останавливает. Показывает на вещи и сережки в ухе. — Снять? Кивает. Лишаю себя всего, кроме белья, бездумно оставляя вещи прямо здесь, на пирсе. Смотрю на парня, а он все еще ждет. — Тоже снимать? — правда нужно? Мне неловко. Русалка кивает. Стягиваю с себя белье, присаживаясь на колени, упираюсь ладонями в доски. Он смотрит на меня, в мои глаза — я нисколько не колеблюсь, готовый прыгнуть за ним в воду в любой момент. Парень протягивает руку мне за шею, другой обхватывает мой локоть. Застываем на пару мгновений.

Ты уверен? Абсолютно.

Русалка толкается хвостом и резко утаскивает меня за собой. Полтора-два месяца назад я этого боялся, сейчас — жажду всем естеством. Первые мгновения совсем не понимаю, что произошло, но дыхание задерживаю и зажмуриваюсь. Чувствую, как быстро мы плывем, как парень извивает и бьет своим хвостом в воде и слышу, как поверхностный хаос оставляет нас, понимаю — мы спускаемся ниже, и шум становится все глуше. Руки русалки держат меня за ребра, я держусь за его локти. Мне начинает не хватать кислорода. Не пугаюсь, но стараюсь привлечь его внимание, уверен — он должен был об этом подумать, у меня ведь еще нет жабр. Парень, кажется, не реагирует, продолжая плыть, я не вижу, потому что глаза все еще закрыты. Становится страшно, я выпускаю воздух понемногу, а после чувствую, как он касается моих губ своими, прижимается очень плотно, заставляет раскрыть рот и буквально вдыхает в меня воздух. Глотаю его жадно. Русалка отрывается, и я даже с закрытыми глазами чувствую, что он улыбается из-за смущения, чувствую, как его губы поджимаются, когда отрывается от моих, и сам начинаю улыбаться. Я не плачу уже точно и успел успокоиться. Парень забрал меня, забрал — и мы плывем вместе. Чувствую потоки вод, ударяющиеся о мое тело, и радуюсь, ощущая по заложенности в ушах, как мы опускаемся глубже, и радуюсь, осязая его руки на себе и — радуюсь. Мы плывем еще столько времени, сколько мне требуется, чтобы сделать четыре вдоха. На самом деле дышал бы так всю дорогу, не задерживая дыхание, но ему нужно следить за тем, куда мы плывем. После четвертого вдоха проплываем еще чуть-чуть и начинаем спиралеобразно спускаться вниз — наверное, делает это для того, чтобы я не лопнул из-за перепадов давления. Голова все равно немного кружится, в общем состояние не совсем хорошее: голова болела от плача, а теперь еще и из-за глубины; пусть он и позволяет мне не задохнуться или захлебнуться, но воздуха мне все равно мало. Однако стараюсь не обращать на это внимание, я с ним, я останусь с ним — и это главное. Мы спускаемся еще, наверное, вдохов пять, и за это время думаю — что произойдет со мной после того, как я стану таким, как он. У меня ведь появится хвост? Жабры? До сих пор неприятно на них смотреть, и меня это смешит — то, что теперь они будут и у меня. А голос? Я тоже онемею? Меня это расстраивает, но можно ведь не только петь. Я смогу играть на чем-то. Хотя, какие инструменты под водой? Ох, неважно, это совсем небольшая жертва, чтобы избавиться от остального мира и быть теперь с ним, с моим парнем-русалкой. Уверен, могу теперь его так называть. Мы останавливаемся, юноша опускает меня, и я, чувствуя под ногами песок, становлюсь. Парень протирает мои глаза, ощущаю, как на них остается слизь с рук — мне не противно. Русалка давит на веки, заставляя поднять их. Не то чтобы я не хотел его видеть, просто открывать глаза под водой не особо приятно. Все же слушаюсь. Вижу его, вижу достаточно четко, возможно из-за слизи, не знаю, это не важно. Смотрю на парня — он улыбается, но видно, что волнуется. Осматриваюсь: место где мы остановились — огромный плоский камень почти круглой формы с небольшим бортиком, скорее даже бордюрчиком. Вокруг него сплошная вода и ни камешка рядом, он будто столб. На самом камне небольшой слой песка, а, может быть, и большой — не знаю: просто по краям я вижу просвечивающийся серый цвет, а здесь, посередине, где стою я, наверное, можно зарыть стопы. Осматриваюсь еще раз — вокруг только вода и она такая красивая; сверху до нас доходит мутный свет — тут достаточно темно, но все же. Смотрю снова на него. Воздуха вновь мало. Выпускаю воздушные пузыри, глядя ему в глаза, улыбаюсь уголком губ, прикрыв веки, а русалка смущается, его улыбка неширокая и робкая. Притягивает к себе — теперь стесняюсь я. Прижимается к моим губам, обхватывая одной рукой талию, другой придерживая за щеку — парень слишком нежный. Чувствую прохладу его пальцев, но сам холода не ощущаю, а дрожу только от того, что испытываю к нему. На этот раз русалка не отрывается сразу, как только мои легкие наполняются воздухом, а позволяет мне надышаться, но разве что воздухом, не им. Парень целует, на этот раз позволяя себе слегка двигать губами, а я не хочу, чтобы это заканчивалось; приоткрываю глаза. Вижу, что его жабры раскрыты на всю и в них быстрым потоком врывается вода, вырываясь также стремительно. Ему, наверное, сложно позволять дышать мне и дышать самому. Он тоже открывает глаза, видит мое замешательство, закрывает глаза снова и притягивает мою голову будто бы еще ближе. Расслабляюсь, доверяю ему. Когда чувствую себя уже достаточно хорошо, парень в последний раз наполняет полностью мои легкие и отрывается, еще раз коротко прижимаясь к моим губам. Русалка улыбается, а я почему-то смущаюсь. Он смотрит приободряюще, спускается к ногам и зарывает одну стопу в песок, берет вторую в руки, смотрит мне в лицо, тыкает тремя пальцами в стопу, ставя ее на песок и плотно к нему прижимая, показывает на меня и вновь прижимает к нему. Я киваю — понимаю, что ногам-то больно и будет, только что конкретно? Меня укусят? Он укусит?! С его-то зубами… откидываю этот вариант — зачем бы парню тогда зарывать меня было? Прекращаю думать — скоро все узнаю — но начинаю волноваться. Русалка заканчивает с песком и поднимается ко мне, хлопает по груди, из-за чего выпускаю воздух, а он еще раз наполняет мои легкие, параллельно похлопывая хвостом по песку вокруг меня. Понимаю, что сейчас все начнется. Сердце начинает стучать быстрее. Как только парень отрывается, чувствую — что-то впивается в мою левую стопу. Жмурюсь, рефлекторно дергаю ногу, но стараюсь прижать обратно — он ведь сказал держать на месте. Вижу его взволнованный взгляд, не понимаю — русалка переживает в общем за меня или за мою боль? Она, кстати, достаточно сильная: будто три толстых иглы загнали полностью внутрь. Но терпеть я ее могу, жмурюсь, сжимая ладони парня, — он взял мои руки в свои, — но терплю. Русалка говорил, что будет очень больно. Это, впрочем, и очень больно, но… и все? Это и все мучения? Иглы вонзаются во вторую стопу — на этот раз не дергаю ей. От боли подташнивает, однако я держусь. Чувствую, как песок прилипает к стопам и щиколоткам так, что пошевелить ими теперь не смог бы, даже если бы попытался. Ощущаю покалывание поднимающееся от стоп вверх по ногам к бедрам, животу, груди, плечам, по рукам, дальше — по шее и голове. Покалывание такое, словно отсидел ногу, только вот я отсидел буквально все тело. Пару секунд ничего больше не происходит, и я думаю: Не сработало? Парень не предупреждал про это. Смотрю на русалку, а он только сильнее сжимает мои ладони и улыбается все также приободряюще. Проходит еще пара секунд, и меня внезапно буквально простреливает болью: ощущаю ее везде, но особенно сильно в области шеи, нижней челюсти и ногах, а более всего — в стопах. Жмурюсь со всей силы и сжимаю его ладони так, что мне кажется, я могу их сломать, потому что дико больно. Невольно дергаюсь, но парень держит меня, прижимая к песку, хотя хочется наоборот оторваться от него. С ногами начинает что-то происходить, и боль усиливается, хотя куда еще сильнее? Продолжаю дергаться, мне больно, очень больно. Открываю глаза — взгляд у меня, наверное, сумасшедший — смотрю на него, в ожидании хоть какой-то помощи, но русалка лишь очень натянуто улыбается, а я злюсь на него. Парень говорил, что будет больно, но не настолько же. Нервничаю, продолжая дергаться, хотя он просил не поднимать стоп, но мне больно, черт побери! Да и стопы все равно уже будто вросли в песок. У меня катятся слезы, однако здесь этого все равно не видно, обижаюсь на него, но продолжаю держать за руки, убеждая себя в том, что от этого должно стать легче. Только легче не становится, наоборот — и я так сжимаю челюсти, что они должны уже сломаться. Смотрю вниз: не вижу никакого свечения, ни блесточек, как в фильмах про русалок, все также, только мои ноги — и они словно слиплись. А еще с них вроде бы сочится кровь. Отворачиваюсь, потому что становится ко всему еще и жутко страшно. Боль продолжает сковывать, я изворачиваюсь, думая о том, смогу ли вообще это вытерпеть, поскольку кажется, что сейчас потеряю сознание. Грудь сковывает, я забываю про воздух, кислород, и перед глазами мутнеет. Меня накрывает паника, что не смогу всего этого вытерпеть; страшно потому, что я обещал ему пережить эту пытку. Я ведь обещал. Жмурюсь, кривлюсь, мне так страшно. И больно. Очень больно. Во всем теле жжется, колется, рвется, сжимается — совсем не понимаю что со мной, ощущение, будто весь я остался в нервных клетках, которые сейчас сжимают и растягивают. Жмурюсь, вытягиваю шею, потому что на ней, под ушами возле скул словно рвется кожа. Боль становится невыносимой и я отключаюсь, ощущая, как песок осыпается с меня. Неужели все-таки я не смог вытерпеть и соврал ему?

***

Когда прихожу в себя, точнее осознаю, что могу прийти в себя, первое, что ощущаю — нужно вдохнуть. Дергаю губами рефлекторно, только их зажимают вместе с носом, и меня накрывает паника. Пытаюсь скинуть с себя руки, которые держат лицо, распахиваю глаза и вижу русалку. Понимаю, что лежу где-то, и парень со всей силы прижимает мою голову к песку, а другой показывает на свои жабры. Возмущаюсь: как будто у меня они есть! Он видит, что я ничего не понимаю, и касается моей шеи, тогда осознаю — там что-то не так. Я сейчас задохнусь. Прикладываю свою руку к шее, нащупывая наросты, а далее мозг соображает за меня, потому что не совсем понимаю как, но я их открываю, всасываю воду через них и… дышу. Сначала чувствую небольшой дискомфорт, морщусь, но это быстро проходит. Парень еще закрывает мне нос со ртом, а я смотрю испуганно прямо в его глаза и вдыхаю. Юноша пусть и выглядит еще взволнованным, но его глаза улыбаются, и это немного успокаивает. Смотрит на меня и начинает улыбаться, потому что я, наверное, выгляжу очень глупо: все еще испуганно гляжу на него и с непривычки дергаю жабрами так, что они при вдохе открываются, оказываясь чуть ли не на девяносто градусов перпендикулярно шее. Почему-то сравниваю себя с резко надувающимся и сдувающимся морским ежом. Парень убирает руки с лица, улыбается и отплывает от меня, наверное, ждет, когда сам поднимусь. Только я продолжаю лежать и смотреть наверх. Неужели все получилось? И что же, у меня там хвост, да? И плавники? А вот это на шее жабры, да? И хвост, да? Тру пальцами друг о друга — они скользкие, не такие, как у него, но скользкие. Снова вижу перед собой его улыбающееся лицо. Парень тянет ко мне руки, пытаясь помочь подняться, а я мотаю головой, сдвигая брови и посмеиваясь по привычке, от чего изо рта идут пузыри. Я не готов, подожди же, пожалуйста! Однако юноша уже поднимает меня и удерживает на весу, за что ему спасибо, поскольку я еще боюсь шевелить чем-то ниже пояса. Смотреть туда тоже боюсь. Поэтому и рассматриваю свои руки — они все такие же, чему я рад, потому что мне казалось, что стану таким же тощим, как и он. Смотрю на парня — он хлопает по своему хвосту и волнообразно двигает им. Приходится из-за этого тоже посмотреть вниз, и я немного вижу свой хвост. Ладно, не немного, вижу весь свой хвост. Будь я сейчас на пляже, то побежал бы со всего духу домой и думал бы, что все это — галлюцинация. Начинаю дышать чаще, смотрю куда-то вверх, а затем сразу же вниз. Мне нравится. Цвет почти такой же, как и у парня, только с синеватым отливом. Не знаю, есть ли и у его хвоста какой-то отлив — не замечал — ощущение, будто он просто — черный. Ну вот прям черный. По бокам хвоста только два плавника, а не четыре, как у юноши, и они плотнее, не такие прозрачные. Основной плавник тоже отличается: немного шире и короче, не такой изящный, как у него, но мне, думаю, такой бы и не подошел. И мой плавник сплошной, а у него посередине есть жилка или хрящик, может быть; у моего по бокам еще две… нити или, не знаю, как это описать. Ох, хорошо, просто толстые нити; мой, опять же, не такой прозрачный, как его. Долго рассматриваю хвост, однако мой парень-русалка обращает на меня свое внимание. Вижу, что он немного возмущен, но не серьезно, а в шутку. Снова указывает на хвост и просит повторить за ним, а я хочу выглядеть сразу красавчиком, поэтому со всей силы изгибаю хвост и дергаю им. Меня, естественно, телепает в стороны и вообще на красавчика ни разу не похож. Это полнейший провал. Останавливаюсь, смотрю, как парень своеобразно хохочет, и только руками подплываю к нему, чтобы толкнуть, а он улыбается еще больше, берет меня за руку и становится сбоку, показывая аккуратные, плавные движения. Я стараюсь повторить за ним, сосредотачиваюсь, крепко держа его за ладонь и копируя движения. С ним овладеть хвостом у меня получается быстрее, и через какое-то время уже вполне могу аккуратно плыть один. Останавливаюсь, улыбаюсь, смотрю на него и понимаю, что жутко хочу поцеловать. Перевожу взгляд сначала на его губы, затем смотрю в глаза. Парень улавливает это и в последний момент ускользает, обдав меня потоком воды от хвоста. Мол: «А ты догони еще». Я пытаюсь, плыву за ним, но совсем не так быстро, как он — хвост мой еще совсем слаб — а юноша и не думает поддаваться. Может, хочет показать мне какое-то место? Мы ведь до этого момента находились на том самом камне. Пока плыву за ним, думаю, что это все — просто фантастика какая-то. Восхищаюсь, а после думаю о родителях. Я, конечно, оставил записку, в которой сказал, чтобы меня домой не ждали, но они ведь теперь со мной вообще никак связаться не смогут. Умом понимаю, что поступил не совсем хорошо, эгоистично, однако сам ничего не чувствую. Мне сейчас все равно на них, и не только на них, на весь тот наземный мир в общем: на моих друзей, работу, музыкальные компании — это все для меня единая масса, которую я рад забыть. Прекращаю думать об этом и переключаю внимание на паренька. Единственное, что меня сейчас интересует — это его губы и свой голос. Мне бы очень хотелось проверить: пропал он или нет. Подплываем к каким-то сооружениям: вдалеке вижу что-то конусообразное и маленькие мелькающие фигурки. Я в общем-то раньше и не задумывался о том, что он такой не один. А у юноши наверняка есть и семья, и родители, и друзья. Вау. Хотел бы с ними познакомиться. Только как они здесь общаются? Русалки ведь должны как-то контактировать друг с другом, а не просто объясняться жестами. Мы сворачиваем, так и не доплывая до тех конструкций, а двигаемся налево и слегка вверх. Здесь появляется что-то наподобие бугра: выступающие камни, присыпанные песком и кучей водорослей с рыбами. Выплываем на самый край: отсюда заметен весь город — так я назвал те сооружения с остальными русалками. Виден не совсем четко из-за воды, но весь. Парень останавливается, а я не совсем понимаю, как это сделать, поэтому чуть ли не пролетаю мимо, однако он успевает схватить меня. Рассматриваю этот город взволнованно-обрадованно, кидая взгляды на него и снова на город, а после слышу какие-то звуки. Точнее — это мелодия. Перестаю улыбаться, оглядываясь в поиске источника звука, и понимаю, что это поет он. Его рот приоткрыт слегка, парень двигается в такт музыке и прикрывает глаза. Мелодия очень знакомая. Юноша не говорит каких-то четких слов или отрывистых звуков, музыка льется одним мягким прекрасным потоком, легким гулом. Он открывает глаза и замолкает, начиная улыбаться. Я поражен. Думал, что он немой, потом услышал, что русалка все же может говорить, только ему это неприятно, а теперь парень поет, да еще и так потрясающе. И это он слушал на берегу, как пою я? Интересно, а я так могу? Открываю рот, намереваясь произнести хоть звук, прикрываю глаза и булькаю воздухом в воде. Очередной провал. Парень снова улыбается, и я с ним, после берет меня за руки и приближается. Смотрю на его губы, и сердце стучит, как бешеное. Прежде чем коснуться их, обхватываю тело юноши, беру за щеку, как он меня недавно, и уже после целую, чувствуя, как вздрагивает. Сейчас я более уверен, более настойчив. Держу его крепко, но мягко, чтобы парню было комфортно. Он также аккуратно кладет свою ладонь мне на щеку, другой обхватывает талию и сплетает наши хвосты. Целую и целую его, не позволяя оторваться, он, впрочем, и не пытается, только иногда улыбается моей жадности. А я не могу. Не переставая сминаю его губы, прижимаю к себе. Он мне нужен. Он так мне нужен. Вспоминаю кого-то из своих друзей, который сказал, что ему надоедает целоваться. Не понимаю его совершенно. Мне не надоест целовать моего парня-русалку никогда. И это никогда, в котором я абсолютно уверен. Все еще целую юношу. На земле нам бы давно уже не хватало воздуха, а здесь мы дышим через жабры и отрываться друг от друга не нужно. Чувствую, как его губы уже потеплели от поцелуев, и решаю остановиться, поскольку уже кажется, что парень может подумать, — я собираюсь его съесть. Не открывая глаз, обнимаю его, прижимаю к себе, жмусь щекой к его и почти касаюсь носом волос возле уха. Он мне нужен. Он так мне нужен. Отрываюсь наконец-то, но совсем на немного — только чтобы заглянуть в глаза напротив, и вижу в них свои. Парень смотрит на меня так же, как и я — на него. И я хочу жить от счастья. Хочу с ним. И я буду. Теперь я с ним навсегда.