Победа — жизнь

Старое военное кладбище. Сотни одинаковых памятников. И новый ряд могил. Промозглый порывистый ветер утих, едва Микаса приблизилась к крайней слева могиле — к могиле последней погибшей в Либерио. Микаса смотрела на выгравированное грубым шрифтом имя, смотрела и отказывалась принять. Не смерть, смерть Саши она приняла с той же незыблемой откровенностью перед самой собой, как ранее приняла смерть своих родных и приёмных родителей. Больше всего Микаса ненавидела не смерть, не боль, а неопределённость, исключения из правил, сложности. Её жизнь всегда была простой. По мнению окружающих — даже слишком. Руки залило зелёным соком, под ногтями чернела грязь, — но Микаса никогда не испытывала брезгливости из-за необходимости испачкать руки. — Ты закончила, дорогая? — Ещё нет, мам, осталась последняя грядка. Её мир — небольшой дом у кромки заросших лесом холмов и огород. Она бы выращивала овощи, как мама, а позже папа научил бы её охоте. — Микаса, ты точно не хочешь поехать с папой в город на следующей неделе? — Нет. А зачем? Только мама почему-то несколько раз в день задавала этот вопрос — совершенно пустой, по мнению Микасы. Ей в городе нечего делать, да она и не любила его. Будь её воля — она бы не покидала пределов дома и их клочка земли — это, и только это, было её миром. Хотя она понимала, что рано или поздно придётся идти в лес, — только овощами себя не прокормить — и каждый день она думала эту мысль, сроднялась с ней, изгоняя ею страх перед пугавшим и неизвестным. Но то будет необходимость. Как и походы в город. С чего бы ей хотеть расширять её полный покоя и любви мир? Семья, дом, огород — больше ей ничего не было нужно. Так почему мама выглядела так взволновано, когда Микаса сказала ей, что хочет навсегда оставить свою жизнь такой, какая она есть? Почему начала предлагать чаще покидать этот мир? Почему?.. Микаса обошла могилу Саши и села, прислонившись спиной к холодному камню. Теперь она понимала, что напугало маму тогда — отсутствие стремлений. Но что плохого в простоте? Теперь Микаса знала — и мама, и папа заперли себя в клетке, чтобы выжить, они жили с мыслью, что у них, гордых представителей своих кланов, отобрали весь мир. И всё равно — они были слабы. Они не были готовы к враждебности и неизвестности. — Где ты научилась так драться? — спросил её после месяца знакомства Армин, сияя огромными, отражавшими в себе свет солнца, глазами. Глаза Эрена всегда были в тени, всегда были серьёзны; его взгляд, направленный на неё, был испытывающим и напряжённым. Эрен словно не понимал, что являлся источником её сил. Первую ночь в доме Йегеров Микаса спала в одной кровати с Эреном, а последующие — в соседней комнате. Наверное, это правильно спать одной. И даже удобно. Но лучше бы Эрен продолжал толкаться и отбирать одеяло во сне — рядом с ним исчезала та огромная дыра от потери мира: родителей и родного дома. Эрен стал её миром, привнеся в неё новую философию: «Поражение — смерть, победа — жизнь. А без борьбы — не победить». Родители проиграли, потому что были слабы. Чтобы побеждать, нужно быть сильным — и Микаса стала настолько сильной, насколько возможно, чтобы защитить не только себя, но и семью, теперь состоявшую лишь из двух человек, и друзей. И проиграла. Почему это случилось? Почему Саша погибла тогда, когда они победили? Всегда же было «Поражение — смерть, победа — жизнь», так почему всё обернулось иначе? Хоть бы ветер, хоть бы что разбило этот мёртвый штиль, хоть бы что отвернуло её от страшной правды. — Поражение — смерть… Победа — жизнь, — произнесла Микаса вслух, в надежде, что святая вера в эти слова вернётся, что эти слова снова подскажут ей, как действовать, что Эрен, как и прежде, будет её маяком, местом, которое она называет домом. Вера не вернулась. И Эрена она больше не понимала. Пока она побеждала, — а побеждала Микаса всегда — всё было в порядке. Но Саша мертва, хоть они и победили — и холод вместе с непониманием стали её постоянными спутниками, обхватывая длинными липкими пальцами её руки, сжимали голову до боли при одной мысли, что Эрен заблуждался, что она заблуждалась. Победа перестала гарантировать жизнь, так как теперь можно чувствовать себя в безопасности вообще? Мир вокруг перестал быть знакомым, в каждом теперь таилась незримая угроза, даже в Эрене. Зачем существует мир, в котором боишься того, кто больше всех дорог? Зачем существует мир, в котором больше нет гарантий покоя, даже после победы? Холод могильной плиты жёг спину, и Микаса понимала — это лишь начало. Ей придётся заново ломать себя, как в детстве, заново искать то, что будет поддерживать её мир, заново привыкать терять близких людей… Терять. Кто будет следующим?.. Она же всегда хотела лишь покоя в доме и семье — больше ничего. Раньше Микасе казалось, что она аскетична в своих желаниях… А на деле её скромные потребности оказались невообразимой роскошью. — Эй! Ты же марлеец?! — Полный ярости голос разбил тишину кладбища. — Зачем сюда припёрся? Какое тебе дело до похорон элдийцев, убитых вами?! Микаса вскочила и бросилась к кричавшему, пока стоявшие ближе к потасовке Жан и Конни оттащили полицейского от разбитого горем Николо. У которого, как и у Микасы, сердце разбилось дважды — от смерти Саши и от того, что эта смерть сломала оказавшийся насквозь проржавевшим моральный стержень. Для Микасы этим стержнем было гарантированное спокойствие после победы, для него — знание того, что элдийцы — дьявольская раса. — Саша правда погибла?! И вот Николо полз, словно потеряв силы даже на то, чтобы подняться. Микаса отступила, и он замер перед надгробием на коленях. Глаза были полны слёз, но он сдерживался. — Да? Как… вы это допустили… Микаса смотрела как Жан, Конни и Николо разговаривали, вспоминали Сашу, думая насколько похожи ситуации в которых оказались она и Николо. Он потерял одну из тех, кого в его стране называли «дьявольским отродьем», и которую сам однажды называл так. Потерял ту, кто ел его еду как никто другой, ту, кого он был готов радовать, как никого другого, но всё равно продолжал прикрывать и прятать свои чувства той идеологией, что впитывал на родине. Он проявлял к ней не особо много внимания, пусть и было невооруженным глазом видно всю степень его заинтересованности. Они встречались редко, пусть и были вместе, но лишь сейчас, потеряв Сашу, он окончательно потерял и веру в идеологию своего народа — больше не было «дьявольских отродий», больше не нужно отрицать в себе любовь… но эта любовь теперь в могиле. И Микаса, и Николо, потеряв Сашу, потеряли часть себя — свой досконально изученный, всю жизнь знакомый мир. И теперь стоят оба, как немощные малыши, готовые в любой момент упасть не от толчка даже — прикосновения. Порой можно долго отворачиваться от неустраивающей правды. Но реальность рано или поздно ударит по лицу.