Лодка

Ветер колышет шуршащие белоснежные простыни на прищепках, путается в золотистых волосах, шелестя луговой травой. Курапика стоит на холме, смотрит на открывающуюся лесополосу близ дома и просто улыбается тёплым солнечным лучам на его лице. Если бы ему сказали, что в один день у него будет спокойная жизнь в своём доме недалёко от речки и с приятной старушкой по соседству, носящей им своё варенье и пироги, он бы покрутил у виска. Дослушивать бы не стал. Вероятнее всего, некая ярость заполыхала бы в нём, не раскалила бы докрасна, но распалила полную ненависти душу уж точно. В воздухе витает запах озона — явный вестник вечернего дождя, но небо почти чистое, видимо, чувства охотника, если его сейчас можно так назвать, за годы уже настолько обострились. — Курапика! Ужин готов! Мужчина в последний раз глубоко вдыхает, окидывает взглядом пейзаж и направляется к дому. И правда пора бы уже ужинать. Прихожая встречает его ароматом запечённого картофеля и мягким поцелуем в щёку от Леорио. Курапика не сдерживает себя, ныряет в его объятия, зарывается носом в домашнюю футболку и стоит долго, бездвижно и дышит глубоко, будто с пробежки. Леорио обнимает его в ответ, гладит по плечам, лопаткам, а сам горбится в неудобной позе, подгибает колени. Блондин поднимает голову и получает лёгкий, почти целомудренный поцелуй в губы. Старое радио бубнит где-то на кухне что-то о погоде. Еда горячая, приятно обжигающая пищевод с голода, и прекрасно идёт с апельсиновым соком. Блондину кажется, что Леорио готовит столько, дабы откормить его получше, и оно оправданно. Порой Курапика думает, что набрать пару кило ему действительно не помешало бы. Ступни тонут в ворсистом мягком ковре под столом, лучи закатного солнца падают на скатерть и тарелки с тем, что осталось от еды, и блондину кажется, что последняя порция салата в него не влезет. Они моют посуду под всё то же радио, сменившее свой занудный новостной бубнёж на джазовый мотив. Леорио принимает тарелки из рук Курапики в махровое полотенце, вытирает их, ставит в тумбу и оставляет поцелуй на молочно-белой шее блондина, на что получает лёгкий смешок. Кажется, приятнее звука брюнет и не слышал. — Не забудь про свои капли для глаз. Я оставил их на тумбе в ванной. — Да, обязательно. Они обмениваются улыбками, блондин в последний раз вытирает свои руки вафельным полотенцем, возвращает на безымянный палец правой руки кольцо и привстаёт на цыпочки за очередным поцелуем, мягко вдыхая. Прикосновение губ выходит сухим и тёплым. Солнце окончательно садится за горизонт. Рубашка легко соскальзывает с плеч Курапики, он небрежно складывает её и откладывает на прикроватную тумбу. Ночи душные, вентилятор тихо жужжит где-то в дальнем углу, а в пижаме нет никакой надобности. Леорио закрывает книгу, снимает свои очки, откладывая их на тумбу, и потирает глаза ладонями, подавляя зевок. Лампа рядом с его кроватью — единственный источник света в комнате. Курапика лежит рядом. Сверлит его уставшим взглядом, подложив ладонь под щёку, будто выхватывая каждое телодвижение. — Я могу выключить свет? — Леорио оборачивается к нему, и его голос такой уставший, что блондин хочет зевнуть. Даже здесь, в отдалённой деревне дел врачу хватает с головой. — Да, конечно. Выключатель щёлкает, и комната погружается в мрак, к которому глаза пока не привыкли. Наощупь Курапика ложится брюнету на плечо и снова чувствует лёгкие поглаживания ладони в своих волосах. — Тяжёлый день? — он первый нарушает тишину и чувствует, как рука Леорио перемещается на его плечо, не прекращая поглаживать большим пальцем. — Ещё какой, — Леорио громко зевает и склоняет свою голову ближе к блондину. — Не успеваю разбирать карточки в мед пункте. Не представляю, как бы выдохся, работая в городе, — он усмехается, и Курапика буквально может представить, как брюнет расплывается в тёплой улыбке после. Блондин усмехается в ответ. — Так ещё и твой самый болезный пациент живёт с тобой под одной крышей. Леорио оставляет мягкий поцелуй в районе макушки и прижимает к себе чуть крепче, чем до этого. — Солнце, я миллион раз повторял тебе, что ты привираешь. — Я практически незрячий, как это может быть не проблемой? — Курапика приподнимает голову и моргает в темноту, будто это позволяет лучше видеть или привыкнуть быстрее. Его тон напускно спокойный, но брюнет за годы совместной жизни легко улавливает в нём не то раздражённые, не то возмущённые таким, по мнению Курапики, легкомыслием нотки. — Даже если полностью ослепнешь — это всё равно не будет проблемой, — вторая ладонь Леорио ложиться на мягкую щёку блондина, и тот чуть ли не ластится в неё, облокачиваясь от усталости и накрывая руку брюнета своей. — Ты всегда так говоришь, — Курапика усмехается печально, с долей самоиронии и предназначенной только его мужу нежности. — Не держу правду в себе, — ладонь Леорио соскальзывает ниже, перехватывает руку блондина и переплетает их пальцы. — Иди сюда. Курапика выбирается из объятий, залазит на Леорио сверху, седлая его бёдра, и снова ложится на мужчину, грудь к груди. Блондин чувствует, как грудная клетка Леорио вздымается под ним, как глубоко он дышит, и как его сердце колотится фактически напротив его собственного. Его рука перемещается выше, пока ладонь не натыкается на щёку, а большой палец не нащупывает влажные губы. Курапика прижимается к ним своими, будто к источнику с холодной водой после долгой прогулки, и целует крепко, с чувством. Блондин отстраняется и прижимается своим лбом ко лбу Леорио. Их дыхание фактически смешивается в этой тишине, нарушаемой только жужжанием вентилятора в углу. Курапика вновь прикрывает глаза. — Люблю тебя, — большой палец его ладони уже оглаживает скулу Леорио, и брюнет чувствует, как металл кольца обжигает кожу. — Я тебя тоже, дорогой. Я тебя тоже.