Все оттенки боли

Если бы кто-нибудь потом спросил у Николая о причине, он бы наверняка ничего не смог сказать. Просто потому, что причины как таковой и не было. Да, порой случались вещи, которые выводили его из равновесия почти мгновенно: неосторожно сказанная фраза, сцена, которая как триггер вызывала цепочку неприятных воспоминаний, чужие обидные слова. И хотя к последнему Коля относился с холодным равнодушием, отдававшим для обидчиков презрением, внутри у него все начинало рушиться. Его спокойствие напоминало карточный домик: выстраивать нужно бережно и долго, но как бы ты не пытался его укрепить, он хрупок и разваливается от одного дуновения недоброго ветра. Эмоции копились медленно, и Николай, знающий себя не первый год, подспудно чувствовал надвигающуюся грозу. Утром он даже залез в пенал, чтобы проверить наличие ничем не примечательного миниатюрного прямоугольника, в котором лежала его «таблетка от боли», и, убедившись, что он на месте, как ни в чем ни бывало, принялся пить чай, хотя мысли его были где-то не здесь. Он только в этом году закончил школу и сумел поступить на бесплатное отделение университета. Выбранная профессия была Николаю совсем не по душе, но она считалась «хлебной» и еще выглядела мужественно в его собственных глазах, и это перевешивало его любовь к поэзии Серебряного века. В конце концов, рассуждал юноша, от того, куда он пойдет учиться, его чувства к творениям Мандельштамма не поблекнут и не покроются паутиной. В этом он был, конечно, прав, вот только времени у него на увлечение почти не оставалось. Сначала была долгая подготовка к экзаменам, потом сами экзамены, и еще летние подготовительные курсы. Двух недель, которые он провел в беспамятстве от свободы перед учебным семестром, как не бывало, их словно пресловутая корова языком слизнула. А потом начался университет. Поток, что и говорить, был огромным. Оглядывая заполненные ряды перед лекцией профессора Бинха, Николай хорошо знал, что далеко не все студенты останутся сидеть здесь уже после первой сессии, и это вызвало вздох. Не то, чтобы он переживал за других, скорее думал о себе, ведь это означало, что ему самому придется вкалывать и сидеть над книгами не только денно, но и нощно – хотя к последнему Николай был привычен. Что поделать, если в большом панельном доме становится достаточно тихо для занятий только после одиннадцати? Неминуемо наступавшее вслед за продуктивной ночью утро было для утомленного Николая подлинным проклятьем. К концу лекции Бинха – о ужас, лишь первой из пяти в этот день – Коля чувствовал себя бесконечно усталым. Утратив нить понимания где-то в самом начале, он бездумно, механически списывал у Тесака, который хоть и косился удивленно, но отпихнуть его не пытался и с глупыми вопросами не лез, за что Коля был бы ему признателен, если бы только не навалившаяся апатия. К концу второй лекции он уже перестал глядеть на наручные часы, слишком медленно тянулось время. На пошловатую шутку Бомгарта про бурную ночь он сумел лишь выдавить кривую улыбку, не имея никакой воли и желания оправдываться. В конце концов, они были в лучшем случае однокашники – но не друзья. Друг у Коли был только один, и был он сейчас очень далеко. Да и самым близким людям не расскажешь всего. На четвертой лекции Николай уже ничего не писал, лениво водя черной ручкой по когда-то белому листу в клетку. Ему казалось, что этот день никогда не закончится, и он бесконечно долго будет сидеть вот так, слушая и не понимая ни слова из того, что говорит преподаватель. Стараясь сымитировать заинтересованность, он пытался глядеть на доску, но взгляд его, словно заколдованный, то и дело возвращался к рукам. Кисти, слишком тонкие и худые даже для только начавшего мужать вчерашнего подростка, были закрыты белой тканью водолазки, поверх левого рукава красовались умные часы на черном с фиолетовым ремешке. И со стороны, он был уверен, все выглядело вполне невинно, ведь никто не знал, что именно таится под одеждой. Мысль об этом заставила Колю вздохнуть, но уловив настороженный взгляд Тесака, который как флигель, чутко реагирующий на малейшее изменение ветра, повернул к нему голову, притих, упорно глядя на лектора и совершенно не реагируя на озабоченное выражение лица сидящего рядом парня. Так он и просидел до конца лекции – словно тупой истукан, изваянный из камня, глядя перед собой в пространство, в ожидании спасительного звонка. Слушая звуки чужой речи, но при этом не разбирая слов, ему казалось, будто кожа на запястьях начинает зудеть, а пальцы, в которых зажата бесполезная ручка, легонько подрагивают от нетерпения. В груди его медленно зарождалось чувство, бывшее сродни голоду. Ему так хотелось... словно сама собой, рука потянулась к пеналу, с характерным звуком расстегнула молнию, и нырнула внутрь, отыскивая среди многочисленных ручек спасительный конвертик. Коля прикрыл глаза, ощущая, как от одного только прикосновения ему становится – нет, не легче, но – терпимее. Увы, руку приходится из пенала вынуть, иначе это будет слишком подозрительно. Когда начинает пронзительно звонить звонок, Коля подрывается с места. Сгребает в кучу свои пожитки и не глядя бросает в наплечную сумку. Тесак только и успевает подняться да рот открыть, чтобы все-таки задать такой необходимый вопрос, но Николай уже толкается на выходе из аудитории. Даже учась в школе, Коля почти никогда не бегал по коридорам, считая это признаком отсутствия манер. Для него пределом был быстрый шаг, на который он переходил, понимая, что опаздывает на урок. Ну опоздал, ну отчитают, но посмеются все – как будто впервой, хотя и это удовольствие ниже среднего. Но сейчас терпеть не было никаких сил, горло то и дело сдавливало сухими спазмами, и Николай бежал, перепрыгивая через ступеньку, пытаясь как можно быстрее добраться до последнего этажа. Административный, он был самым тихим и наименее загруженным из всех, в мужском туалете почти никогда никого не было, и сейчас Коле менее всего были нужны свидетели. Тишина седьмого этажа обычно казалась Николаю убаюкивающей, но в этот раз он не обратил на нее никакого внимания. В ушах стучала кровь, дыхание было сбитым – шутка ли, пять этажей одним махом для тощего мальчишки, отнюдь не спортсмена, и он даже глухо хлопнул дверью, влетев внутрь. Сбросив на пол сумку, Коля трясущимися руками запер дверь на защелку. Сейчас его не интересовало, будет ли кто-то ломиться внутрь или раздраженно колотить в дверь. Коля метнулся к раковине, открыл воду, и, сложив руки ковшиком, плеснул в лицо. Вода была ледяной и пахла хлоркой, но главное, она остужала, отрезвляла его, словно самый суровый из взглядов отца-военного. Шумно выдохнув, Коля закрыл кран и, привалившись к холодной стене плечом, попытался отдышаться. Было нечто по-больничному нездоровое в белой, местами в трещинах, плитке, и длинных ровных рядах кабинок, глядевших на него из отражения большого зеркала. Оттуда же на него смотрел юноша с бледностью, которую нельзя было назвать никак по-другому, кроме как болезненной. Мокрые прядки неприятно липли к вискам и лбу, и Коля отвел их дрожащей рукой в сторону. Собственный вид нисколько не успокоил его, напротив, увидев свое отражение, он ощутил новый прилив отчаяния. Не за две минуты, что он бежал сюда как очумелый, он стал таким, а это значит, что и Тесак, и Бомгарт, и все, кто только дал себе труд, могли это заметить. Дыхание то и дело прерывалось сухими спазмами, но Коля сопротивлялся рыданиям – он все еще лелеял надежду попасть на последнюю лекцию, а для этого нужно сохранить хотя бы подобие приличия. Ему нужно было успокоиться и для этого достаточно было воспользоваться тем, что лежало у него в пенале. Коля не стал закрывать кран – казалось, что шум воды глушит не только обступающую тишину, но и его мысли. На ватных ногах он достал из сумки пенал, и, подойдя к освещенному ряду раковин, вытряхнул содержимое на столешницу. Ручки покатались в разные стороны, и ему пришлось неловко сгрести их в кучу, прежде чем выудить, наконец, миниатюрный конвертик. Тяжело вздохнув, Николай снял с руки часы и бережно закатал левый рукав. Сейчас, когда необходимый ему предмет был в руках, он как будто немного пришел в себя, знал, как это сладко, когда лезвие погружается в кожу – несильно, неглубоко и очень медленно, чтобы он мог ощутить все оттенки боли, от легчайшего пощипывания до распускающегося на руке алого стебля никому не видимого цветка. Открывшийся узор из белых линий был для него не бессмысленным переплетением старых шрамов, нет, это была целая карта, по которой можно было отследить путешествия по волнам страданий, словно по бортовому журналу Коля мог вспомнить по ней свою боль и неумолимые приступы отчаяния. Намылив запястье, он сунул кисть под кран и нетерпеливо махнул рукой, сбрасывая капли воды. Достал лезвие и осторожно поднес к коже. Оно погружалось внутрь неохотно, тело сопротивлялось, окатывая Николая желанной болью, а юноше казалось, что внутри него будто разжимается туго затянутый узел, и вот уже почти легче дышать, и шум воды такой громкий, и стук крови в ушах такой оглушительный... Его эйфория была прервана скрипом закрывающейся двери, приглушенным льющейся из крана водой, и понадобилось еще одно мгновение, чтобы Коля сообразил, что это не входная дверь, а дверь одной из кабинок, и когда он оборачивается, внутри него все словно покрывается коркой изо льда. Потому что в этот момент он лицом к лицу сталкивается с Гуро.