Победила любовь

В кабинете Огая стояла оглушительная тишина. В отсутствие владельца кабинета никто не спешил нарушить тишину. Дазай сидел за столом Мори закинув ноги на стол попивая вино, Чуя же в это время смотрел в окно уйдя куда-то в свои мысли и крутя на пальце шляпу. Делая новый глоток красного полусладкого, Осаму отложил бокал в сторону и подался чуть вперед, все же нарушая давящую тишину. — Тебе так нравиться эта шляпа? Она ведь его, верно? – Спросил с интересом Дазай. — Да, Мори сказал, что шляпа когда-то принадлежала Полю Верлену, жутко раздражает, что ей пользовались люди до меня, но она довольно удобная и полезная, — ответил спокойно Чуя. Шляпа с небольшими полями. Она не была особенно дорогой, и ее не создал известный мастер. Но внутри нее была особенная подкладка, полоска ткани, которая окружала обратную сторону шляпы, она была сделана из особенного материала. Десять процентов титана, а остальное в основном золото с обволакивающей способностью. Дазай прищурился, наблюдая за тем, как Чуя лениво крутит шляпу на пальце. Этот жест был почти гипнотическим, но за внешним спокойствием напарника Осаму видел натянутую струну. Имя «Поль Верлен» повисло в воздухе тяжелым осадком, но брюнет лишь криво усмехнулся, глядя на дно своего бокала. — Полезная значит? — протянул он, смакуя слово. — Платина, золото, титан… Целая ювелирная лавка на твоей рыжей голове. Мори-сан всегда умел выбирать подарки с двойным дном. Вроде бы защитный артефакт, а на деле — еще одна цепь, напоминающая о том, чье место ты занимаешь в этой иерархии. Он встал из-за стола Босса — медленно, по-хозяйски — и подошел к окну, останавливаясь чуть позади Чуи, но не вторгаясь в его личное пространство. Отсюда вид на Йокогаму казался серым и безжизненным, несмотря на яркое солнце. — Знаешь, Чуя, — Дазай понизил голос до вкрадчивого шепота, — Верлен тоже думал, что вещи и приказы определяют его суть. И посмотри, чем это закончилось. Тебя не раздражает, что даже твоя «защита» пахнет чужим прошлым и старой кровью? Он резко протянул руку, словно хотел коснуться края шляпы, но замер в паре сантиметров, внимательно следя за реакцией Накахары. — А ведь Мори не договорил. Те люди, которых расчленили…они ведь нашли информацию не просто о твоем «прошлом». Они нашли то, что заставляет нашу «Элизу» нервно дергать кисточкой. Тебе не страшно, что однажды эта удобная шляпа станет слишком тяжелой? Чуя замер. Его палец перестал вращать шляпу, и та тяжело осела в его ладони, словно внезапно налилась тем самым свинцом, о котором только что говорил Дазай. Рыжеволосый не обернулся, продолжая смотреть на расстилающуюся внизу Йокогаму, но его плечи заметно напряглись под приталенным жилетом. — Страшно? — хрипло переспросил он, и в его голосе прорезались опасные, низкие нотки. — Тогда ты меня плохо знаешь, Осаму. Единственное, что здесь по-настоящему тяжело — это слушать твои бредни и теории заговора над ухом. Накахара наконец повернул голову, встречаясь с темным, непроницаемым взглядом брюнета. В голубых глазах Чуи плескалось раздражение, смешанное с той странной, болезненной усталостью, которую он всегда старался скрыть за агрессией. — Мори-сан играет в свои игры, это я усвоил еще в день нашего знакомства. И эта шляпа… — он сжал поля аксессуара чуть сильнее, чем следовало, — …пусть она хоть трижды пропитана кровью Верлена или тех несчастных, кого пустили на фарш. Она — моя. Теперь — моя. И никакое «чужое прошлое» не изменит того, кто я есть сейчас. Чуя сделал шаг в сторону, разрывая ту интимную дистанцию, которую создал Дазай, и подошел к столу, чтобы поставить пустой бокал. Его движения были резкими, но в них сквозила странная решимость. Дазай проводил его взглядом, не меняя позы. Уголок его губ дернулся в едва заметной, почти нежной усмешке, которая так не вязалась с мрачной атмосферой кабинета Огая. Он обожал, когда Чуя выставлял иголки — в этом был весь он: упрямый, гордый и до безумия верный самому себе, даже если весь мир вокруг состоял из лжи и манипуляций. — «Она — моя». Как пафосно, Чуя, — Дазай обернулся, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди. — Ты так отчаянно цепляешься за вещи, потому что боишься, что без них от тебя останется только пустота и Арахабаки? Он сделал паузу, позволяя своим словам задеть нужную струну, а затем резко сменил тон. Тяжелая аура манипулятора на мгновение рассеялась, уступая место чему-то более приземленному и личному. Брюнет подошел к столу, сокращая расстояние, и на этот раз не стал останавливаться. Его рука легла на столешницу совсем рядом с рукой Чуи, а пальцы коснулись края его перчатки. — Ладно, оставим мертвецов Мори-сану, у него к ним профессиональная страсть. Но раз уж ты заговорил о том, что принадлежит тебе... — Осаму потянулся к руке Чуи, осторожно, но настойчиво переплетая свои пальцы с его, чувствуя под кожей холод металла. — Это кольцо на твоем пальце ведь тоже «твое»? И оно, в отличие от этой старой шляпы, пахнет не кровью Верлена, а моим выбором. Дазай заглянул Накахаре прямо в глаза, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то пугающе искреннее. — Ты сказал, что согласился. Значит, теперь ты принадлежишь не только Мафии и не только самому себе. Ты принадлежишь мне, — он чуть сжал его ладонь, подаваясь ближе, так что их дыхание почти смешалось. — Скажи, коротышка, это осознание давит на тебя сильнее, чем титановая подкладка в твоей шляпе? Или тебе нужно еще одно подтверждение здесь и сейчас, пока Мори-сан не вернулся и не прервал нашу идиллию очередным скучным отчетом о трупах? Чуя резко отстранился, его пальцы до белизны сжали край стола. Взгляд, только что затуманенный воспоминаниями, вспыхнул яростным, опасным пламенем. — «Оставим мертвецов Мори-сану»? — голос Накахары дрогнул от с трудом подавляемого гнева. — Тебе легко это говорить, Дазай. Для тебя, для Огая, для всей этой чертовой организации они — просто цифры в отчетах. Расходный материал. Трупы, которые мешают красиво расставить шахматные фигуры на доске! Он ударил кулаком по столешнице, и стоящий рядом бокал жалобно звякнул. — Но для меня они были семьей! — почти выкрикнул Чуя, и в этом крике было столько накопленной боли, что воздух в комнате, казалось, наэлектризовался. — Альба, Пианист, Липпман... Каждое имя — это не строчка в некрологе. Это люди, которые принимали меня, когда я сам не знал, кто я такой. А теперь ты предлагаешь мне просто забыть, как…как…? — Как ненужный черновик? — Осаму всё-таки сократил дистанцию, его голос теперь звучал совсем рядом, почти у самого уха рыжеволосого. — Как неудачную строчку в отчёте, которую проще замазать корректором, чем объяснять её смысл? Осаму наконец коснулся пальцами холодного металла на полях шляпы, но тут же отстранился, словно обжёгся. Его взгляд, обычно пустой и скучающий, сейчас был пугающе сосредоточенным. Он видел, как дрожат пальцы Накахары, сжимающие фетр, и эта безмолвная ярость Чуи доставляла Дазаю почти физическое неудовольствие. — Гениальные мафиози... — эхом повторил он, и в его интонации скользнула редкая для него горечь, смешанная с ядом. — Ты говоришь о них так, будто они были твоей семьёй. Но вспомни, где мы находимся, Чуя. В Портовой Мафии «семья» — это просто удобная метафора, чтобы заставить тебя умирать за чужие интересы. Брюнет обошёл мафиози и встал между ним и окном, перекрывая вид на город и заставляя напарника смотреть прямо на себя. В тусклом свете кабинета бинты на шее Осаму казались особенно белыми. — Тебе стёрли память не потому, что заботились о твоём душевном покое. Мори-сан не занимается благотворительностью. Если из твоей головы вырезали целый год, значит, в этом году было что-то, что делало тебя... — он сделал паузу, подбирая слово, — неуправляемым. Что-то, что весило больше, чем твоя верность организации. Он вдруг протянул руку и резко, но без капли агрессии, накрыл ладонь Чуи, которой тот крутил шляпу, останавливая это движение. — Тебе не кажется странным, коротышка, что «подарок» в виде правды пришёл именно сейчас, когда кости тех, кто её искал, превратили в труху? Мори играет с тобой в открытую, потому что уверен — ты уже на крючке. Ну же, скажи мне... — Бывший детектив подался ещё ближе, заглядывая в самые зрачки Накахары. — Те, кого ты забыл... ты действительно хочешь их вернуть, даже если окажется, что твоя преданность мафии — это ложь, построенная на амнезии? Чуя замер, и на мгновение в кабинете воцарилась такая тишина, что стал слышен механический шепот настенных часов. Рука жениха, накрывшая его ладонь, ощущалась не как оковы, а как якорь, удерживающий его в реальности, которая стремительно уходила из-под ног. — «Ложь, построенная на амнезии» ... — Владелец порчи горько усмехнулся, не отводя взгляда от карих глаз Осаму. — Ты всегда был мастером подбирать самые уродливые определения для правды, Дазай. Он резко выдернул руку, но не для того, чтобы ударить или оттолкнуть, а, чтобы с силой швырнуть шляпу на стол Мори. Головной убор, хранивший запах пороха и старых привязанностей, сиротливо замер на лакированной поверхности. — Ты спрашиваешь, хочу ли я их вернуть? — Накахара шагнул вплотную к напарнику, почти упираясь кулаками в его грудь. — Да, черт возьми! Но не ради того, чтобы предать Мафию или сбежать. А ради того, чтобы перестать чувствовать себя пустой оболочкой, в которую Мори-сан заливает приказы, как бензин в бак. Рыжеволосый мафиози схватил Дазая за лацканы рубашки, сминая ткань. В его глазах, обычно ясных как небо, сейчас бушевал шторм из боли и осознания. — Альба, Пианист... они были живыми. Они смеялись, спорили, они строили планы на завтра, которого у них не случилось. И если моя верность организации — это «ложь», то их смерть — это единственное, что в моей жизни было настоящим. Я не хочу «возвращаться» к ним, Осаму. Я хочу знать, что я не зря ношу это кольцо и этот траурный шелк. Что я — человек, у которого отобрали дом, а не просто удачный эксперимент, который научили нажимать на курок. Чуя тяжело дышал, глядя в непроницаемое лицо напарника. — Ты говоришь, что Мори уверен, будто я на крючке? — он внезапно опустил руки, и его голос стал пугающе тихим. — Пусть верит. Но если окажется, что моя преданность была куплена ценой их жизней и моей стертой памяти... тогда этот «крючок» вырвет ему сердце вместе с моей преданностью. Он замолчал, вглядываясь в Дазая так, словно искал в нем подтверждение собственной реальности. — А теперь скажи мне ты, Осаму. Если ты всё это понимаешь... если ты видишь эту ложь насквозь... почему ты всё еще стоишь здесь и держишь меня за руку? Неужели твой «интерес» ко мне — это тоже часть сценария Мори, или ты тоже боишься той пустоты, которая останется, когда маски окончательно упадут? Бывший детектив не ответил сразу. Он медленно перевел взгляд с рук Чуи, сминавших его лацканы, на ту самую шляпу, брошенную на стол Мори. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из холодного камня, и только в глубине зрачков мерцало нечто живое, почти болезненное. Он накрыл ладони любимого своими, аккуратно разжимая его судорожно сцепленные пальцы, но не отпуская их. — Пустота, Чуя? — Дазай горько, почти неслышно усмехнулся, и его голос опустился до едва различимого шепота. — Я живу в этой пустоте с самого рождения. Она — моя единственная верная спутница, мой дом и мой приговор. И если Мори-сан считает, что управляет мной через мои суицидальные наклонности, то он такой же глупец, как и те, кто верит в твою «программируемость». Он сделал шаг еще ближе, так что их разделяли лишь слои одежды и бешено стучащее сердце Накахары. — Ты спрашиваешь, почему я стою здесь и держу тебя за руку? — Осаму поднял одну руку и кончиками пальцев коснулся щеки рыжеволосого, там, где под кожей билась яростная, человеческая жизнь. — Потому что ты — единственный «черновик» в этом проклятом здании, который отказывается быть стертым. Ты — единственный, кто умудряется гореть так ярко, что даже в моей пустоте на мгновение становится светлее. Брюнет заглянул ему в глаза с пугающей, почти пустой искренностью. — Мой интерес к тебе — это не сценарий Мори. Мори боится хаоса, а ты и есть хаос, облеченный в человеческую форму. Если бы я следовал его плану, я бы давно позволил тебе стать идеальной машиной. Но я эгоист, Чуя. Мне не нужна машина. Мне нужен этот упрямый, злой рыжий мафиози, который помнит имена своих мертвецов лучше, чем приказы босса. Он сжал его ладонь, и кольцо на пальце шляпника холодно сверкнуло. — Ты принадлежишь мне не потому, что я так сказал. А потому, что в этом мире лжи ты — единственная правда, за которую я готов драться. Даже если ради этого мне придется сжечь этот чертов кабинет вместе со всеми его секретами. Дазай вдруг резко сменил тон, и в его глазах снова заплясали привычные лукавые искорки, хотя голос оставался серьезным. — Так что не смей называть себя «черновиком». Ты — чистовик, написанный кровью и упрямством. А теперь забирай свою шляпу. Нам пора идти и доказывать этому миру, что титан в твоем головном уборе — это самая мягкая часть твоего характера. Чуя замер, и это не было оцепенением страха — скорее тем редким моментом полной тишины, когда внутри человека обрываются последние тонкие нити сомнений. Его пальцы, до этого судорожно сжимавшие лацканы рубашки напарника, медленно разжались, оставляя на ткани глубокие заломы. Он не отстранился, но его плечи, до этого напряженные до предела, вдруг опустились, словно тяжесть целого мира, которую он тащил на себе, на мгновение стала легче. В его глазах, обычно яростных и подвижных, отразилась целая буря: от первоначального недоверия и привычного желания огрызнуться до глубокого, почти болезненного узнавания. Когда пальцы Осаму коснулись его щеки, мафиози невольно вздрогнул, но не отшатнулся. Напротив, он почти неощутимо качнул головой навстречу этому касанию, на долю секунды прикрыв глаза. В этом коротком жесте было всё — и признание собственного одиночества, и та самая «правда», о которой говорил брюнет. Его дыхание, рваное и горячее, постепенно выровнялось. Накахара смотрел на бывшего детектива так, словно видел его впервые — без масок, без издевок, без вечного театра абсурда. Взгляд Чуи скользнул по бинтам на шее напарника, затем вернулся к его глазам, и в этом обмене взглядами беззвучно закрепился их негласный договор. Он медленно опустил взгляд на их переплетенные пальцы, на холодный блеск кольца, которое теперь казалось не просто символом обязательств, а настоящим якорем в бушующем океане лжи Мори. Губы исполнителя дрогнули в едва заметной, горькой, но удивительно живой усмешке. Он резко, коротким и уверенным движением, сжал ладонь Дазая в ответ, подтверждая, что принял этот вызов — быть «чистовиком», быть собой, быть его. Затем он молча повернулся к столу. Его рука уверенно легла на поля брошенной шляпы. Он не надел её сразу, а лишь крепко сжал в пальцах, чувствуя привычный вес фетра и титана. В этом движении больше не было отчаяния — только холодная, сконцентрированная решимость человека, который обрел опору там, где меньше всего ожидал её найти. — Если бы Огай хотел меня прикончить, сделал бы это уже давно. И зачем скажи на милость он подтвердил наше с ним родство, я знаю, что между тобой и Огаем стоит смерть Одасаку, но данный момент ты и он, единственный члены моей семьи, которых я знаю сейчас. Брюнет на мгновение замер, и его пальцы, сжимавшие ладонь любимого, едва заметно дрогнули. Он медленно отстранился, и на его губах заиграла та самая пустая, лишенная тепла улыбка, которую он обычно приберегал для врагов или для моментов, когда правда становилась слишком неудобной. — Семья? — Осаму переспросил это слово так, будто пробовал на вкус что-то безнадежно испорченное. — Ох, Чуя... Твоя сентиментальность когда-нибудь станет твоим надгробием. Он отошел на пару шагов к столу, небрежно засунув руки в карманы брюк, и обернулся через плечо. Взгляд его карих глаз стал колючим и холодным. — Родство, подтвержденное на бумаге человеком, который подделывает завещания так же легко, как выписывает рецепты от кашля? Это не семья. Это юридический капкан, — Дазай полоснул взглядом по затылку напарника. — Мори-сан подтвердил это «родство» ровно в тот момент, когда ему понадобилось привязать тебя к организации еще более крепкой цепью, чем просто клятва верности. Ты для него — идеальный инструмент, а инструменты принято беречь и... клеймить. Упоминание Одасаку заставило его челюсть едва заметно сжаться, но Осаму мастерски скрыл это за коротким смешком. — Ставить меня и этого расчетливого хирурга в один ряд — это почти оскорбление, коротышка. Я ушел из этого склепа, чтобы не быть частью его «семьи». А ты... ты добровольно надеваешь ошейник и называешь это родственными узами. Он снова приблизился, но на этот раз остановился сбоку, глядя в ту же точку за окном, что и рыжеволосый. — Если он твоя семья, то почему он позволил им стереть тебе память? Почему он хранил правду о твоих «гениальных мафиози» в сейфе, пока их не превратили в фарш? Семья защищает, Чуя. А Мори — он просто ждет, когда плод созреет, чтобы сорвать его. Дазай резко повернул голову к Чуе, и в его голосе прорезалась странная, почти болезненная серьезность: — Если я — твоя семья, то послушай меня сейчас: не верь ни одному его слову. Даже если он предъявит тебе анализ ДНК, написанный золотыми буквами. Ты ищешь правду в месте, где сама концепция правды была убита еще до твоего рождения. — Если ты так ненавидишь Мафию и Огая, так зачем согласился вернуться. Мог сидеть в своем Агентстве и работали бы разных сферах с тобой... Откинувшись на спинку дивана и смотря в потолок, Накахара на пару минут задумался. — Мне кажется, что чем больше мы хотим поймать эту группировку, тем быстрее распутывается клубок с моим прошлым и это меня напрягает. Я не понимаю, как они связаны со мной и зачем тогда похищали, накачав каким-то наркотиком, а потом отпустив на свободу. Дазай криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли его обычного пафоса — только сухая, осевшая на губах пыль прожитых лет. Он медленно подошел к дивану и, не спрашивая разрешения, опустился на подлокотник рядом с любителем вина, нависая над ним, как грозовое облако. — Почему я вернулся? — Осаму на мгновение отвел взгляд, рассматривая свои забинтованные ладони. — Ты же знаешь, Чуя, в Агентстве слишком светло. Там работают люди, которые верят в справедливость, в спасение... А я? Я просто затыкаю дыры в своей пустоте. И если эта пустота ведет обратно в Порт, значит, там осталось что-то, что я не доломал. Или кто-то, кого я не могу оставить на съедение Мори. Он снова перевел взгляд на своего парня, и его глаза сузились, когда речь зашла о похищении и наркотиках. Дазай подался вперед, сокращая дистанцию до минимума, так что Накахара мог почувствовать слабый запах медикаментов и дорогого коньяка, исходящий от него. — Клубок распутывается не сам по себе, коротышка. Его тянут за нитку. И то, что тебя похитили, «накачали» и отпустили — это не ошибка похитителей. Это инъекция, — Дазай щелкнул пальцами перед самым носом Чуи. — Тебя не просто отпустили, тебя перепрошили. Ты — как бомба с часовым механизмом, которую вернули владельцу, чтобы посмотреть, когда и как она рванет. Он резко выхватил шляпу из рук Чуи, подбрасывая её на ладони и внимательно изучая ту самую дорогую подкладку с платиной и золотом. — Думаешь, связь с твоим прошлым — это случайность? Нет. Эта группировка знает о тебе больше, чем ты сам, и больше, чем позволяет тебе помнить Мори. Тебя «пометили», Чуя. Тот наркотик... ты уверен, что он уже вышел из твоей крови? Или он просто ждет определенного слова, звука... или момента, когда ты окажешься в самом центре штаба Мафии? Дазай прищурился, и в его голосе проскользнула пугающая ледяная серьезность: — Тебя вернули как троянского коня. И самое забавное, что Мори это понимает, но всё равно впустил тебя внутрь. Он играет ва-банк, используя твою голову как поле для шахматной партии. Скажи мне, — Осаму заглянул ему прямо в глаза, — когда ты закрываешь глаза, ты чувствуешь этот зуд за подкоркой? Это чужое присутствие в твоих мыслях? Накахара резко побледнел и закусил губу, тело напряглось словно струна. Он хмурился все сильнее, перед тем, как произнести то, что твориться у него в голове. — О моем прошлом? Бред, я его не помню. Первое мое воспоминание, как я хожу по трущобам. О Мафии я бы ничего не сказал, ты меня знаешь, о способности. Слишком рискованно, я помню, что точно не мог ее использовать тогда, даже вызвать порчу. Помню, как били током, но, а дальше пустота...Если я и правда, как ты сказал бомба, то не зря МВД заговорило о моей ликвидации и увы тогда мне придется сними согласиться. Скрестив руки на груди, рыжий мафиози хмуро смотрел в окно, пытаясь вспомнить все детали плена. Дазай резко перестал крутить шляпу и замер. Веселье, даже напускное, окончательно испарилось, оставив после себя ту самую расчетливую и холодную пустоту, за которую его когда-то прозвали самым молодым и опасным Исполнителем в истории Мафии. ​Он спрыгнул с подлокотника и сделал шаг к Чуе, оказываясь в его «слепой зоне», но так, чтобы Накахара чувствовал его присутствие кожей. ​ — О, Чуя... — голос Осаму стал тихим, почти нежным, но от этой нежности веяло могильным холодом. — Согласиться с МВД? Как это на тебя похоже. Героическое самопожертвование ради «общего блага» или просто страх стать тем, кем ты не можешь управлять? ​Дазай бесцеремонно схватил Чую за плечо и развернул к себе, заставляя его отвлечься от окна и плена воспоминаний. Его пальцы впились в ткань дорогого пиджака Накахары. ​— Били током, значит? Ты думаешь, они просто хотели причинить тебе боль? — Осаму прищурился, всматриваясь в бледное лицо напарника. — Электричество подавляет нейронные связи. Тебя не пытали ради информации, тебя «чистили», как жесткий диск, чтобы записать туда новый сценарий. И если ты сейчас опустишь руки и позволишь этим ищейкам из МВД себя убрать, ты просто сделаешь за них всю грязную работу. ​ Он вдруг коротко и зло рассмеялся, отпуская плечо Чуи. ​— Ты не имеешь права на такую легкую смерть, коротышка. Пока я здесь, я не позволю тебе стать просто «ликвидированным объектом» в их папках. МВД хочет твоей смерти, потому что они боятся того, что в тебе проснется. А Мори хочет, чтобы ты жил, потому что ему нужен этот хаос. ​Дазай снова взял бокал с вином, который отставил ранее, и посмотрел сквозь красную жидкость на свет. ​— Тот год, который ты не помнишь... — он перевел взгляд на Чую. — Те «гениальные мафиози», которых расчленили. Ты сказал, что они были тебе дороги. Если в твоей голове пустота, то где-то в архивах или в памяти тех, кто еще жив, эта правда существует. И если мы не найдем её раньше, чем твой «предохранитель» перегорит, то ты действительно взорвешься. Но не один. Ты заберешь с собой половину Йокогамы. ​Он сделал глоток и добавил совсем тихо, почти вкрадчиво: ​— Скажи мне, когда ты вспоминаешь удары током... нет ли там какого-то звука? Мелодии? Или, может быть, лица, которое не вписывается в твой сценарий про «трущобы»? Твой мозг — это лабиринт, Чуя, и я единственный, кто может вытащить тебя оттуда живым. Даже если мне придется сломать тебе пару ребер в процессе. — Я был прикован к стене, пытался использовать гравитацию, у меня не вышло, потом услышал шаги и зашли двое... Чуя прервался и закусил губу, приложив палец к вискам, словно разболелась голова. Дазай тут же поставил бокал на край стола — звук стекла о дерево прозвучал слишком резко в этой мертвой тишине. Он не стал подходить ближе, понимая, что сейчас любое резкое движение может оборвать эту тонкую нить, за которую Чуя пытается вытянуть себя из бездны. Осаму замер, его взгляд впился в профиль напарника, фиксируя каждую мелочь: бледность кожи, дрожь пальцев у виска, то, как прерывисто вздымается грудная клетка под жилеткой. — Двое... — негромко, почти шепотом повторил Дазай, словно подталкивая Чую идти дальше, но не давя на него. — Опиши их, Чуя. Не думай о боли, не думай о токе. Только образы. Рост, голоса, запах... или, может быть, то, о чем они говорили между собой, пока ты был «выключен»? Он сделал едва заметный шаг вперед, сокращая дистанцию, но его голос оставался ровным и гипнотическим. — Если ты не мог использовать гравитацию, значит, дело не только в цепях. Тебя чем-то подавляли. Или кто-то из них обладал способностью, блокирующей твою «Смутную печаль». Попробуй вспомнить: они обращались к тебе по имени? Или ты был для них просто «образцом»? Дазай прищурился, и в его глазах промелькнула опасная догадка. — Чуя, вспомни... эти двое. Они вели себя как наемники или как ученые? И тот год... когда ты потерял своих «гениальных мафиози» ... не кажется ли тебе, что те, кто держал тебя в плену сейчас, и те, кто стер тебе память тогда — это одни и те же кукловоды? Он протянул руку, словно хотел коснуться ладони Чуи, чтобы заземлить его, вывести из этого болезненного транса, но остановился, давая Накахаре возможность самому закончить фразу. — Что было после «пустоты»? Какой был последний звук, который ты услышал, прежде чем очнуться на свободе? — Я помню это было двое мужчин, молодой и среднего возраста, внешность не помню...они вроде хотели о чем-то поговорить...была плеть...ток...я вроде даже пытался призвать порчу, но ничего не выходило... Хмуро произнёс Накахара массируя вески и пытаясь ещё что-то вспомнить из прошлого. С тех пор как наркотик вывели из тела, часть воспоминаний вернулась, но все остальное было в тумане. Его пальцы, массирующие виски, заметно подрагивали — мелкая, едва уловимая дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. Каждое слово, сорвавшееся с губ, казалось, вырывалось с мясом. Кожа мафиози стала мертвенно-бледной, почти прозрачной, на которой особенно ярко выделялись рыжие пряди волос и лихорадочный блеск глаз. Его дыхание стало поверхностным и прерывистым. Каждый раз, когда он упоминал «ток» или «плеть», его мышцы непроизвольно сокращались, словно фантомная боль прошивала нервные окончания спустя месяцы. Он сидел, неестественно выпрямив спину, боясь, что если он расслабится хоть на секунду, то просто рассыплется на части под весом этих обрывков памяти. Дазай внимательно следил за каждым движением Чуи. Когда прозвучало слово «плеть», его глаза на мгновение сузились, превратившись в две ледяные щели. Он слишком хорошо знал, что такие методы используются не для допроса, а для того, чтобы сломить волю, подчинить инстинкты, превратить человека в послушное оружие. — Плеть и ток... — Осаму произнес это почти бесстрастно, но в его голосе послышался опасный металлический скрежет. — Значит, они работали над твоей нервной системой. Били током, чтобы вызвать перегрузку, и использовали боль, чтобы закрепить нужные им реакции. Классическая дрессировка, Чуя. Только вот дрессировали они не мафиози, а Бога Арахабаки. Он подошел вплотную, почти касаясь грудью плеча жениха, и его голос упал до вкрадчивого шепота, проникающего прямо под корку боли в висках. — Ты не мог призвать Порчу не потому, что был слаб. Они заблокировали доступ. Один блокировал способность, а второй... второй, вероятно, вводил тот самый наркотик, который сделал тебя «пустым». Молодой и среднего возраста? — Дазай хмыкнул, и в этом звуке было больше яда, чем в змеином укусе. — Звучит как куратор и исполнитель. Наставник и ученик. Осаму вдруг резко перехватил руку Чуи, которой тот массировал висок, и силой, но без грубости, отвел её вниз. — Хватит давить, ты только разгоняешь кровь к воспаленным участкам, — Дазай заглянул ему прямо в глаза, и на этот раз в его взгляде не было издевки. — Если ты слышал их голоса... вспомни, на каком языке они говорили? Были ли у них акцент? Имена, Чуя. Они не могли называть друг друга просто «эй, ты». Вспомни хотя бы первую букву. Или звук. Он на мгновение замолчал, а потом добавил, еще тише: — Тот факт, что ты выжил и сохранил рассудок после такого — уже чудо. Но если МВД хочет тебя ликвидировать, значит, они знают: «перепрошивка» не удалась до конца. В тебе осталось что-то, что их пугает. Что-то, что ты вспомнил прямо сейчас, но боишься произнести вслух. — Они вели себя нервно, пытались побыстрее закончить. Вопросы, не помню спрашивали ли они меня о чем-то.  Вспомнил! Один был молодым парнем лет 16, у него был пирсинг на губе и голубые волосы, другому было лет 30. Парнишку звали Ник... Я знаю точно, что мне внушили, что я все это время работал на мафию, что это очередной рабочий день и я иду с работы, когда ты меня нашел на улице через месяц. Да и потом, когда ты выбил нож из моих рук, я чуть не прирезал себя и словно был под гипнозом. Так же хмуро произнёс парень, потянувшись рукой к бокалу и бутылке красного вина. У Огая было изумительное вино. Лица Ника и второго мужчины всплывали перед глазами как испорченные кадры старой кинопленки — зернистые, искаженные, лишенные четкости. Это бесило его. Чуя привык контролировать ситуацию, привык знать врага в лицо, а теперь он чувствовал себя слепым в комнате, полной ножей. Каждое слово Дазая, каждое его действие теперь проходило через фильтр этой новой, болезненной правды. Он отчаянно нуждался в опоре, но его разум, отравленный гипнозом в прошлом, кричал о том, что доверять нельзя даже самому себе. Бывший детектив замер, и его взгляд стал пугающе острым, когда Чуя произнес имя «Ник». В голове Осаму мгновенно начали щелкать шестеренки, сопоставляя описание: голубые волосы, пирсинг, вызывающее поведение. Это не походило на профессиональных киллеров Мафии или вышколенных агентов спецслужб. Это пахло чем-то другим — новой силой, которая не боится играть с «Двойным Черным». — Ник, значит? — Дазай выпрямился, и его голос зазвучал с той ледяной отчетливостью, которая заставляла подчиненных в Мафии дрожать от страха. — Подросток с пирсингом, играющий в нейрохирурга... Как вульгарно. Он проследил за рукой Чуи, тянущейся к вину, но на этот раз не стал мешать. Вместо этого он подошел к столу Мори и, бесцеремонно копаясь в бумагах Босса, нашел чистый лист и карандаш. — Гипноз, внушение, попытка самоубийства при встрече со мной... — Осаму быстро набросал несколько имен и связей на бумаге. — Чуя, они не просто внушили тебе, что ты идешь с работы. Они установили «триггер». Когда ты увидел меня — человека, который может аннулировать любую способность одним касанием, — программа дала сбой. Твой мозг получил два противоречащих приказа: «вернись в Мафию» и «убей того, кто разрушит иллюзию». И поскольку убить меня не так-то просто, ты едва не перерезал горло себе. Дазай резко обернулся к Накахаре, прищурившись. — Ты сказал, они вели себя нервно. Спешили. Значит, они боялись. Но не тебя, связанного и накачанного наркотиками. Они боялись тех, кто стоит выше. Тех, кому нужен был этот «пере прошитый» Исполнитель. Он подошел к дивану и сел на самый край, заглядывая Чуе в лицо. — Пятнадцать лет, — вдруг негромко произнес Дазай. — Тебе сейчас столько же, сколько нам было, когда мы только познакомились и когда ты впервые услышал имя Арахабаки. Этот «Ник» ... он одного возраста с тем тобой, который еще не знал, что он — сосуд для Бога. Тебе не кажется, что это слишком символично? Осаму протянул руку и аккуратно отобрал у любимого бутылку, прежде чем тот успел налить себе еще. — Хватит пить, коротышка. Нам нужно понять, где этот Ник прячется. Если МВД заговорило о твоей ликвидации, значит, они в курсе, что программа «гипноза» провалилась, и ты стал для них свидетелем, которого нельзя оставлять в живых. Расскажи мне... когда этот парнишка, Ник, подходил к тебе с током... пахло ли от него чем-то специфическим? Или, может быть, у него была какая-то татуировка, которую ты заметил, когда он заносил плеть? — Мне кажется, что если и МВД замешано тут, то только косвенно. Все слишком запутано и неоднозначно. Увы, но я ничего не помню больше. Рука Чуя дрогнула и несколько капель пролились на стол. Отложив бутылку в сторону, Накахара задумался об этих словах. Сейчас Дазай как его будущий муж контролирует, но как только он ослабнет бдительность, где гарантии, что он не выполнит приказ. — Значит ли это, что весь этот разговор между главами на собрании, что я могу быть опасен и являюсь предателем мафии... является правдой...и меня ждет устранение. Вокруг него словно сгустился тяжелый, вязкий туман. Голос Чуи звучал глухо, как будто он говорил из глубокого колодца. Он выглядел как человек, который только что осознал, что вся его жизнь за последний месяц была мастерски сконструированной декорацией, а за кулисами всё это время стояли те двое с плетью и током. Его взгляд, направленный в окно, был пустым — он смотрел не на ночную Иокогаму, а внутрь той самой тьмы, где его ломали, перекраивали и превращали в идеального «троянского коня» для Мафии. Дазай не ответил сразу. Он медленно поставил отобранную бутылку на стол, прямо поверх пролитых капель вина, которые теперь расплывались по лакированной поверхности стола Мори, похожие на свежую кровь. Осаму замер, и на мгновение в кабинете стало так тихо, что было слышно только прерывистое дыхание Чуи. Затем брюнет медленно повернул голову к Накахаре. В его глазах не было ни тени привычного сарказма — только пугающая, бездонная серьезность, которая обычно означала, что он просчитал финал партии на десять ходов вперед. — Предатель? — Дазай выделил это слово интонацией, словно оно было чем-то смехотворным. — Чтобы быть предателем, нужно иметь волю, Чуя. А тебя пытались превратить в марионетку. Огай называет это «мятежом», потому что ему выгодно держать тебя в страхе. Перепуганный пес крепче сжимает зубы на горле врага по команде хозяина. Он резко подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до нескольких сантиметров. Его ладонь легла на стол рядом с рукой Чуи, почти касаясь его пальцев, но так и не решаясь на этот жест. — Ты спрашиваешь про устранение? — голос Дазая стал вкрадчивым, как лезвие скальпеля. — Да, для МВД и для большинства в Мафии ты — дефектный инструмент. Сломанная граната, которая может сдетонировать в кармане. Но они забывают одну деталь... Дазай вдруг усмехнулся, и эта улыбка была горькой, почти болезненной. — У этой «гранаты» есть предохранитель. И этот предохранитель сейчас сидит перед тобой. Если ты действительно боишься, что в момент слабости выполнишь приказ — убей меня прямо сейчас. Ведь я — единственный, кто стоит между тобой и твоей окончательной «ликвидацией». Он перехватил взгляд Чуи, не давая ему отвернуться. — Свадьба, «будущий муж» ... Ты думаешь, это просто игра в нормальную жизнь? Для меня это способ закрепить твое право на существование перед лицом обеих сторон. Пока ты со мной, ты — часть «Двойного Черного», а не просто опасный объект. Но если ты продолжишь сомневаться в себе, ты сам нажмешь на курок. Дазай потянулся и всё-таки коснулся подбородка Чуи, заставляя его смотреть на себя. — Скажи мне, коротышка... Тот Ник. Ты вспомнил его имя не просто так. Когда он подходил к тебе, он ведь не просто бил током. Он что-то шептал? Какое-то кодовое слово? Какое слово заставляет твои руки дрожать, когда ты смотришь на меня? — Я не помню этого... Услышав как дверь открылась и в свой кабинет зашёл Огай. Чуя смутился слегка и толкнул локтем в бок, чтоб тот не нависал над ним в двух мысленной позе, хотя и сам ещё не привык, считать Мори своим родителем. Хотя, родитель ли он ему? — Кхм, мы тут обсуждали мое похищение. Думая мы с Осаму задержались и нам уже пора... Накахара встал со своего места поправив волосы и одев на голову шляпу. Мори хмыкнул, всё ещё стоя в дверях. Он внимательно осмотрел их обоих — взгляд его приковался к небольшому красному пятнышку на столе около Чуи — и покачал головой легонько. — Вы были очень увлечены обсуждением… так что я не стал вам мешать. Он тихо закрыл дверь и подошел ближе, мягко опустившись в своё кресло. — Раз уж вы оба тут, то хочу поговорить. Чуя тут же замер и посмотрел на отца, который являлся боссом Портовой мафии. — Появилась новая информация о организации "Узники".