Я учился жить...

Глеб смотрел на Макара, и у него было ощущение, что он заново знакомился с ним. Вроде и лицо знакомое, не единожды виденное, и не только виденное, а в тусклом свете гостевой спальни, в которой сам Глеб был крайне редким гостем, оно все равно выглядело другим. Глеб изучал Макара, изучал его глаза, пристально и решительно глядевшие на него, упрямо вздернутые нос и подбородок, острые скулы и сурово поджатые губы. Ему пришлось бороться с собой, чтобы не дернуть за пару вихров на голове у Макара, которые наперекор превозносимым им до небес талантам Ильи торчали, как им заблагорассудится. Макар еще и шею тянул, видимо в усердии. Глеб смотрел на него, надеясь, что у него глаза не улыбаются, и ждал. Он был категорически настроен не помогать Макару, надеясь, что это решение, которое он не только принял бы сам, но и пришел к нему, будет и цениться им соответственно. Глеб уже не раз отмечал, как бережно Макар относится к вещам, и как вдвойне бережно – к тем, которые приобрел после долгого накопления капитала. Макар осмотрел лицо Глеба еще раз. Новым взглядом, собственническим, прищуриваясь и изучая, как будто оно что-то ему сообщит такое, что подтолкнет его в нужном направлении. Хотя Макар и был полностью уверен в себе, но подсказки все-таки хотелось. А Глеб смотрел на него непроницаемыми туманными глазищами под тяжелыми веками и ждал. Вроде Макар и знает его столько времени, а все равно благоговеет. Как у него хватило наглости тогда ввинтиться не просто в квартиру Глеба, но и в его жизнь, удивился тихо Макар. Более того, как у Глеба хватило мудрости не гнуть Макара под себя или не баловать его, как пусть и нелюбимого, но своего домашнего питомца – типа не люблю, так хоть все позволяю? И кажется, ну все же ясно, как дважды два – есть он, который не против, есть Макар, который хочет. Макар баламутит, Глеб успокаивает, идеальная ведь смесь, но что-то останавливало его, что-то мешало выпалить: хочу и буду. Макар скользил глазами по спокойным чертам, изучал лоб, на котором можно было разглядеть морщины, совсем мелкие пока. А вороньи лапки уже заметны. И щеки впалые, и тени под глазами, или это просто сумерки. Макар опустил голову, опасаясь положить ее Глебу на плечо – почему-то это показалось ему неуместным, пока ведутся эти странные переговоры. Хотя даже переговорами это назвать можно с натяжкой. Скорее Макар что-то должен сказать или сделать, а Глеб отреагирует. Скажет свое веское «да» и улыбнется, или скажет не менее веское «нет» и улыбнется чуть печально, и в бестолковой жизни Макара начнется новый этап. И постепенно Макара охватила странная робость. Ему показалось, что он идет в темноте по незнакомому полю, и каждый шаг может быть жутко опасным, а куда он идет – неизвестно. Хотелось думать, что хотя бы направление его движения правильное, но и в этом Макар был не уверен. Ему жутко хотелось, чтобы они были вместе, но что это значит, Макар не представлял. Он должен ходить по струнке, жить по режиму, отчитываться за каждый сделанный шаг? Глеб с интересом смотрел, как Макар нахмурил брови, отвел глаза и засопел. Затем он посмотрел на Глеба подозрительно и уселся поудобней. Мальчик явно хотел что-то спросить, но либо вопрос был неудобный, либо Макар не мог сформулировать его покорректней. И Глеб, сдержав усмешку, решил не помогать. Пусть повертится. Он спокойно смотрел на него, тем более живость, с которой эмоции сменялись на лице Макара, была истинной усладой для глаз. А Макар продолжал пытаться размышлять о том, куда ввязывается. Он еще раз оглядел Глеба, задержался на ямочке на подбородке – такой забавной, такой упрямой, подумал, что у человека с такой ямочкой наверняка должны быть очень жирные тараканы в голове, заглянул в глаза, которые как бы ничего не выражали. А уголки рта у него подрагивали. Макар соскользнул в растерянную мысль о том, что этот рот сколько раз был невероятно щедрым, а потом оказывался таким суровым, а на работе он, наверное, говорит сухим голосом и вообще без эмоций, как может, когда весь погружен в работу дома. Макар отвел глаза и подумал, что у него как раз куда больше прав, чем у банального питомца – он может делать почти все, и Глеб никогда не возражал, обреченно вздыхал – да, закатывал глаза – тоже было, вежливо приподнимал брови – еще как, и Макар терялся, не понимая, что это значит, но не более того. Единственное, на чем Глеб всегда настаивал – это возможность побыть одному, но даже когда Макар врывался в его уединение, его не выставляли за дверь, хотя и приходилось терпеть пару неприятных минут, в которых особенно остро чувствовалась своя непрошенность. Макар уставился на Глеба и посопел, собираясь с духом. - Тебе было больно? – смутившись, спросил он. У Глеба на лице отразилось непонимание, Макар шумно вдохнул и беспомощно развел руки. – Ну, тогда, когда ты про меня узнал, - скомканно пробормотал он, заалев, втянул голову в плечи и искоса и сквозь прищуренные веки посмотрел на Глеба. Глеб хмыкнул. Подумал. - Нет, не больно. Но очень неприятно. Нелегко оказаться объектом деланного сочувствия. Простое любопытство куда проще пережить, чем такое, - наконец сказал он. Макар хотел бы пообещать, что никогда больше, ни в жисть, ни за что, и его что-то удержало. - Так больше не повторится, - буркнул он наконец. Ему захотелось выпалить, что всякое может быть, ну случайно, ну с кем не бывает, ну всякие ситуации, главное, чтобы Глеб понимал, что все равно он самый важный и самый главный, но чтобы он верил, но Макар мужественно сдержался. Он жалобно посмотрел на Глеба, а тот все ждал. У Макара даже испарина выступила. – Я буду стараться, - наконец выдохнул он. Глеб помолчал. Потянулся к Макару и привлек к себе. - Это хорошо, - тихо сказал он, устраиваясь. – Отдыхай. Макар облегченно выдохнул, уткнулся в его плечо и спрятал в нем лицо. Но червячок сомнения все равно не успокаивался внутри. Попытавшись унять его в течение нескольких минут, Макар тихо позвал его. Глеб ответил вяло, полусонным голосом. - Тебе этого достаточно? – осторожно спросил Макар. Глеб погладил его голову и – Макару могло показаться, но он все-таки был уверен, что Глеб сделал это – коснулся его волос губами. - Вполне. Ты по крайней мере сможешь следовать этому обещанию. И наверняка захочешь большего. Захочешь – поговорим еще. Хорошо? Макар часто закивал, отвел лицо от его плеча и уткнулся в подушку, рвано задышав. Успокоившись, украдкой вытерев дурацкую влагу, он снова пристроился на плече Глеба. Тот не пошевелился посмотреть на него, даже глаза не открыл – Макар был бесконечно ему благодарен за это, но еще более благодарен, когда он снова прижал его к себе. - Спокойной ночи? – с надеждой спросил он. - Спокойной ночи, - после сонной паузы отозвался Глеб. Проснувшись рано утром, Глеб посмотрел в окно. Небо было хмурым, тучи бродили низко. Плечо он не чувствовал: Макар так и спал на нем. Глеб осторожно вздохнул и попытался вынуть руку у него из-под головы. «Ну чего ты ерзаешь, дай поспать», - заворчал Макар, вызывая умилительно смешанные чувства в Глебе. - Можно мне в туалет? – смиренно поинтересовался Глеб. Макар согласно угукнул и засопел дальше. Глеб отправился в свою комнату, отчаянно морщась, когда пытался размять руку. Но даже неприятные ощущения не мешали ему растерянно и с надеждой улыбаться все утро, когда он подходил к беговой дорожке, когда шел в душ и когда закидывал голову под струями воды. И ему очень хотелось думать, что Макар его не разочарует этим уютным субботним утром. Макар сидел по центру кровати, скрестив руки на груди, и сурово смотрел на дверь ванной комнаты. - Я не понимаю этих извращений! Я просто совершенно их не понимаю, - строго начал он. – Ну что за удовольствие вздираться ни свет ни заря, насиловать себя и инструмент и отнимать у себя эти драгоценные часы выходного дня? - И тебя с добрым утром, - хладнокровно сказал Глеб, кладя на плечи полотенце, которым только что вытирал волосы. Макар мог сурово хмурить брови, возмущаться, но в глазах у него горела отчаянная и робкая надежда, и это было так умилительно, что Глеб помимо воли улыбнулся. - Ничего смешного, - вспыхнул Макар и, опустив голову, начал подбираться к краю кровати. Очень неторопливо, со скоростью беременной черепахи, и все время косил глазом в сторону Глеба, стараясь делать это как можно более незаметно. Глеб сделал пару шагов и опустился на кровать. - Так с добрым утром, брюзгливый ты мой? – ласково проговорил он, обнимая Макара. Тот вскинул на него счастливые глаза, кивнул головой и потянулся к губам. - Уй мокро! – возмутился он, проведя рукой по волосам и стянув с шеи Глеба полотенце. - Да что ты говоришь, - усмехнулся тот, неторопливо проводя руками по его спине: Макар крайне предусмотрительно заявился к нему в спальню без майки. Макар прижался к нему, всматриваясь в лицо Глеба, словно искал любые намеки на недовольство, пребывая в готовности удрать при малейших его признаках. Глеб же не особо хотел думать ни о чем, кроме полуобнаженного, гибкого и упрямо-податливого тела у него в объятьях. Он осторожно убрал волосы со лба Макара, провел пальцами по его бровям, скулам, скользнул ими вниз к подбородку, опустил руку на затылок и снова притянул к себе. Макар прикрыл глаза и задержал дыхание. Усевшись у Глеба на коленях и обхватив ногами талию, Макар потянулся к его губам. Он помнил, как не любил спешку Глеб, как ему нравилось делать все неторопливо, и он старался, сначала сдерживая себя, а потом встраиваясь в ритм, время от времени ерзая, прижимаясь ко Глебу пахом, вибрируя и томясь медленным огнем, охватывавшим его все сильней. Глеб уселся на кровати поудобней, неспешно лаская его рот, зарываясь руками в его волосы и массируя кожу на голове, скользя другой по его спине, забираясь в боксеры, сжимая ягодицы, решаясь на более интимные ласки. Макар вздрогнул и поджался, повалил Глеба на кровать и, опираясь одной рукой, умудрился стянуть с себя боксеры, с Глеба штаны и прижался к нему всем телом. Глеб позволил Макару поэкспериментировать с разными ритмами и разными ласками, от некоторых застывая, от некоторых скрипя зубами и судорожно втягивая воздух, наконец вскинул голову, провел рукой по щеке Макара и осторожно уложил его на кровать. Макар глядел на Глеба широко раскрытыми, горящими, невидящими глазами и ждал. Глеб подался к его губам, Макар выдохнул и обхватил ногами его талию. Глеб лежал на спине, лениво водя пальцами по бедру Макара, и отдыхал. На улице начался мелкий и противный дождик, время от времени по оконным стеклам ударяли крупные капли, было пасмурно, не светло было и в комнате. Макар улегся на бок, устроился на груди у Глеба и заглянул ему в лицо. Глеб приоткрыл глаза, посмотрел на его любопытствующую физиономию и снова закрыл их. Он чувствовал себя успокоенным, расслабленным, удовлетворенным. Но ему пришлось вздрогнуть, когда он почувствовал, как Макар коснулся его лица. Глеб недоуменно посмотрел на него из-под тяжелых век: Макар с сосредоточенным лицом изучал его. Скулы, нос, подбородок. Ямочка, ямочка, ямочка. Кажется, в ход пошли губы. Глеб улыбнулся. - Ну вот что ты смеешься? – возмутился Макар, приподнялся на груди, но не отстранился. Глеб лениво покачал головой, мол, ничего, и успокаивающе погладил его. Суббота оказалась странным днем. Глеб порывался помочь Макару с уборкой, но был с негодованием сослан в свой кабинет. Макар же готовил ужин, но не имел ничего против его компании. Вечером они устроились перед телевизором, Макар истребовал свою порцию ласк и, удовлетворенный, с максимальным комфортом расположился рядом с Глебом, скорее даже на нем. - Глеб, - осторожно позвал он. После вежливого мычания Макар переместился так, чтобы заглянуть ему в лицо. – Ты только не сердись, ладно? – осторожно предупредил он, выдохнул и, сглотнув, спросил: - А у тебя там фотки были. Ну, наверху. На комоде. – Макар опустил глаза, стыдливо покраснел и добавил: - И в нем тоже. Глеб застыл, осторожно выдохнул, чтобы это не оказалось судорожным и не было слишком болезненно воспринято Макаром. - Денис? Ты имеешь в виду Дениса? – глуховато поинтересовался он, не отводя глаз. Макар неопределенно дернул плечами, пожал ими и отпустил голову. - Наверное, - и он вскинул на Глеба глаза. - Он жил здесь, - после долгой и мучительной паузы сказал Глеб, следя за реакцией Макара. И как Глеб был благодарен ему, что Макар выслушал краткий отчет, как можно более формальный, со внимательным выражением, не сочувствующим, но разделяющим. По окончании рассказа, когда Глеб дернул плечами, не желая больше и не будучи в состоянии ничего добавить, Макар прижался лбом к его шее и снова устроился рядом. Макар с алчным любопытством истребовал от Глеба показать и рассказать про фотки. Глеб закатывал глаза, лениво возмущался, огрызался, но Макар вцепился в него и начал ныть – невозможно было подобрать иного слова. Глеб смирился со своей печальной участью и достал альбомы. Макара интересовал Денис, но в меру, куда меньше, чем места, где были сделаны снимки, и сам Глеб. Первые пару минут было странно обнимать Макара и рассказывать ему о своем времени с Денисом, а потом – просто. Прошло немало времени, прежде чем Глеб решился на еще одно мероприятие. Он стоял перед памятником и изучал его, не решаясь прикоснуться. Он был небольшим, скромным и очень надежным. За местом ухаживали превосходно, и фотография была выбрана замечательная, одна из последних, с загадочной и бесконечно жизнерадостной улыбкой. Глеб опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ней, и протянул руку. Кажется, теперь он полностью принял все изменения в своей жизни, свои воспоминания, даже с пустотой оказалось возможно жить, особенно когда было чем ее заполнить. Глеб долго сидел перед памятником, улыбаясь ему как близкому знакомому, время от времени поглаживая фотографию, благодаря судьбу за то, что на кладбище не было людей и он наконец мог сделать то, что ни он, ни Денис не решались проделать в свое время. Но ноги занемели, вода собиралась в струйки и стекала по шее за ворот, хотя измороси было всего ничего. Да и Макар заждался в машине. В силу какой-то сверхъестественной тактичности, просыпавшейся в нем редко, но потрясающе уместно, он отказался идти с ним, пробурчав, что он и так на драного кота похож, и его совсем не греет мысль о том, чтобы походить на драного мокрого кота, а после паузы и вопросительного взгляда Глеба добавил, что по солнечной погоде – может быть. Глеб отряхнул голову, еще раз прикоснулся к фотографии, поправил букет и встал. Небо было низким, серым и недружелюбным. Деревья стояли совсем голые, на земле застаивалась вода. Глеб шел по пустым дорожкам, глядя на горизонт. Перед выходом он остановился, вздохнул и пошел к машине. Макар выскочил из нее и замер, глядя на приближавшегося Глеба. Подскочив к нему, он прошагал оставшиеся пару метров до водительской двери. Глеб осмотрелся, улыбнулся ему и на совсем короткое мгновение прижался губами к его щеке. Макар отпрянул, испуганно оглянулся и застыл, глядя на Глеба. Через пару секунд он сделал еще шаг назад, смущенно улыбнулся и посеменил к пассажирскому месту. Пристегнувшись, поерзав немного, он не выдержал и спросил быстро, не очень тщательно скрывая заботливые нотки. - Ты как? Глеб улыбнулся и прислушался к звуку работавшего двигателя и шуму дождя. - Хорошо,- искренне сказал он. - Это хорошо, - облегченно отозвался Макар, довольно улыбнулся и уставился перед собой. Глеб посмотрел в окно, на дорогу и включил передачу. Я учился жить. Я учился жить без него, после того как так и не научился жить с ним. Я учился жить со своей памятью и делиться своими воспоминаниями. Я учился доверять другим и признавать за ними право на неменьшие потери. Я учился быть щедрым и заботливым, строгим и непреклонным. Я учился благодарить за щедрость, принимать расположение, отвечать открытостью на открытость. Я учился радоваться простым радостям и ценить мелкие печали. Я учился спать без сновидений и со сновидениями, учился не сердиться на себя за то, что сны не приходят. Я учился прощать себя за то, что он уходил. Я учился прощать себя за то, что другие, живые, оказывались важней. Я учился делиться. Я учился принимать. Я учился понимать. Я даже учился не прощать. Я учился встречаться с теми, кто хотел оставить меня позади, но не мог. Мне доводилось смотреть на мою мать, чье мнение было ценным, когда я учился в школе, чье отношение было критически важным, когда я учился в университете, и чья компания не значила почти ничего теперь, хотя она и смотрела на меня виноватыми глазами. Я учился вежливо улыбаться на рассказы о человеке, чью фамилию носил более трех десятков лет и чье имя стало моим отчеством, даже хмуриться, когда мне рассказывали о его болячках, и сдерживать безразличные фразы. Я учился не брать на руки племянников, не здороваться с братом, а потом я учился с ним здороваться и даже гулять с его семьей. Я учился радоваться, снова встречаясь с ними, и печалиться, прощаясь. Я учился смотреть на людей. Я учился смотреть мимо них, не осуждать за то, что они осуждают меня, и не относить все осуждающие взгляды к тому, в чем меня подозревают. Я учился признавать за людьми право на дурное настроение и не принимать его на свой счет, я учился не чувствовать себя виноватым, когда они вздрагивали под моим взглядом. Я учился жить с другими. Я учился жить с ним. Я учился жить с его друзьями, увлечениями, вспышками гнева, ревностью и даже находить в них удовольствие. Потому что он всегда принимал мою сторону, даже когда я отказывался ее принимать. И тем более я был благодарен за то, что те фотографии снова стояли на комоде. Я учился жить с людьми. Я учился жить.