Это традиция

За окнами не видно почти ничего, метель не даёт и шанса разглядеть хоть что-то из полнейшей откровенности природы в такое суровое время года, как зима. В сумасшедшем вальсе кружатся бедные снежинки; в самозабвенном ритме, ударяясь о стекло наших окон, и улетая куда-то далеко, в глубь безудержной стихии. В такие моменты я всегда задумываюсь о том, как прекрасно будет наблюдать за тем, как ты с изумлением и детской радостью будешь ступать по девственному белоснежному снегу, а потом и вовсе завалишься в один из сугробов и, будто ангел, начнёшь двигать руками и ногами. Я неодобрительно фыркну и скажу, какой ты идиот и тебе пора бы уже повзрослеть, но ты знаешь, что на самом деле я взрываюсь от переполняющих эмоций. Ты поднимешь голову, твои каштановые волосы будут как всегда растрепанны и на них, как сахарная пудра на шоколадном пудинге, снежинки. Боже, что же ты делаешь со мной. Я на секунду засмотрюсь на то, как ты усердно растрёпываешь свои и так без того, торчащие во все стороны волосы, убирая с них снег, который вскоре начнёт таять. Ты знаешь, что я не одобряю то, когда болеешь и ты всегда совершенно бессовестно ссылаешься на моё херовое половое воздержание, когда я несусь на всех порах в аптеку, а потом пою тебя чаем с лимоном и имбирём, от которого ты морщишься, но послушно хлещешь кружку за кружкой, и опять же, ты прекрасно знаешь, что на самом деле я просто хочу всегда видеть твою улыбку, а не то, как ты жмуришься от саднящей боли в горле. Исключением считается лишь мой член, конечно же — я готов умереть от одного его вида у тебя в глотке, но сейчас не об этом. Я сижу полулёжа на нашем белом диване, который ты, собственно, выбирал с таким энтузиазмом, что я был поражён, каким образом ты его ещё не вынес на собственном плече, а дождался доставки через несколько дней. Под моей правой рукой мой ноутбук, с которым почти не расстаюсь и ты дико ревнуешь меня к нему, но понимаешь, что это моя работа. Ты любишь мои книги и любишь, когда я их пишу, и я знаю это. Поэтому и смиряешься с тем, что иногда я не сплю или сплю совсем мало. Я что-то печатаю одной рукой, а второй — левой, поглаживаю твою патлатую макушку спокойно ютящуюся у меня на груди, так чтобы я мог видеть твоё умиротворённое лицо. Ты знал, что для меня нет ничего ценнее того, что я вижу сейчас? Я прекращаю печатать и перекладываю свою ладонь на твою, лежащую, примерно там, где под слоем кожи и мышц судорожно сокращается моё сердце. В котором, кстати, ты засел, засранец. Твои ресницы слегка подрагивают, губы расслаблены и выглядят так, что я себя еле сдерживаю чтобы не впиться в них. Но не могу сдержать порыв до конца и тянусь правой рукой к ним. Провожу по нижней пухлой, розоватой губе и утопаю в её нежности, и то как соблазнительно ты приоткрываешь ротик. Я ведь сорвусь. А после, будто услышав мои мысли и решив подразнить меня, высовываешь язычок и проходишься по той самой губе. Блять. Я не хочу будить тебя, потому что знаю, что с ночной смены ты всегда приходишь как выжатый лимон, как, впрочем, и сейчас, поэтому я лишь поднимаю сползший на пол белый плед под цвет дивана, подобранный лично моим прекрасным дизайнером и накрываю нас. Ты чуть ёрзаешь устраиваясь удобнее, я сползаю ниже уже ложась и ты устраиваешься у меня на плече. Утыкаешься холодным носом мне в шею и вздыхаешь как-то очень тяжело, хотя может это просто мне так кажется, потому что потом еле слышно мурлычешь и слегка трёшься о моё плечо. Я готов продать душу дьяволу, если взамен навсегда останусь вот так, лежащем с тобой здесь. Я аккуратно беру твою тёплую, мягкую ладонь и припадаю к её внутренней стороне губами — это традиция. Никогда не упущу возможности лишний раз поцеловать эти прекрасные ладошки самого дорогого человека в мой жизни. Кладу её обратно и приобнимаю, сильней притесняя к себе. Я счастлив. Спасибо, что ты есть. И…я люблю тебя, сопляк.