Наследник проклятой субботы

Шизуо медленно плелся по улицам будто вымершего Токио, то и дело останавливаясь, чтобы спокойно и неспешно выкурить очередную сигарету. В отсутствие взрывающего нервы информатора и напрягающего нелепыми просьбами Меласа его эмоциональное состояние стало уравновешенным, позволяя обстоятельства, странным образом приковавшие друг к другу непримиримых врагов, оценивать трезво, отвлекшись от хмеля опьяняющей ярости. Что бы он сделал, если бы Изая в самом деле погибал на его глазах, обильно истекая кровью из глубоких рваных ран, и лишь в его, Шизуо, силах было спасти его? — вот о чем думал Хейваджима, неторопливо петляя среди окутанных безжизненной мглой улиц. Как бы он поступил? Бесстрастно бросил бы подыхать, как заслуживающую презренной смерти забрехавшуюся шавку? Или безразлично бы наблюдал, как ненавистный противник быстро угасает, и его бледнеющее лицо покрывают тусклые белила смерти? Гроза Икебукуро утробно зарычал и в негодовании швырнул истлевший окурок на землю, озлобленный собственными мыслями. Шизуо понял кое-что и решил для себя еще там, у Ворона, когда внимательно следил за непривычно сосредоточенным и непритворно серьезным информатором, и уверился в этом сейчас, когда взвесил все доводы разума и инстинктивные выкрики сердца по поводу зависимости от него Орихары: он не смог бы оставить Блоху умирать, потому что безразличие к чужой жизни не было присуще его натуре, и оказал бы помощь. Даже зная, что потом пожалеет об этом и попытается убить вновь спасенного собственными руками… Из-за окончательно принятого решения и выброшенных прочь из души сомнений и колебаний, парню стало легче и спокойней: он будет безучастным до тех пор, пока лишь в нем, как в сверхъестественном врачевателе, Изае останется искать спасение, но не более. Становиться неотступным спутником для Орихары Шизуо по-прежнему не желал, ибо не верил в его беззащитность, да и перебарывать свою ненависть к нему он не собирался. От раздумий Хейваджиму отвлек телефонный звонок, и парень, отнюдь не ласково помянув вкупе с чёртом неизвестного, принявшегося названивать в неурочный час, ответил. Внезапно у Шизуо перехватило дыхание, а по сердцу полоснул отравленный кинжал страха. Вдруг объявший тело парня колдовской холод подлил масло тревоги во вспыхнувший огонь переживания, а пьянительный мёд сладкозвучного шепота, словно насмехаясь над Грозой Икебукуро, ошарашенным потрясшим его телефонным звонком, вырвал из недр тьмы когтистую безнадёжность… «Возвратись к Чёрному Гермесову ангелу, ятре, — повелел парню этот дурманящий ядовитой сладостью голос, раздававшейся совсем близко за его спиной. — Твой фʹилэ умирает». Шизуо резко обернулся, но смог увидеть лишь блекнущий силуэт смуглого длинноволосого юноши, растворившийся в ночном пространстве, как остаточное видение после кошмарного сна… С бешено колотящимся о ребра сердцем Хейваджима бросился назад к дому оккультного мастера, радуясь хотя бы тому, что не успел уйти далеко из-за своего подавленного и задумчивого настроения. Он даже не задался вопросом, отчего так слепо повелся на слова, на голос, которые могли ему лишь почудиться. Это ведь мог быть обман слуха и обман зрения, начертавшие перед его взбудораженным воображением шепчущего о смерти призрака. И даже если допустить реальность призрака — тот ведь с лёгкостью мог и солгать. Но Шизуо почему-то был уверен, что мистический посланец неспроста донес до него такую невеселую весть, и единственным тревожащим его чувством в ту секунду была боязнь опоздать. Если Орихара умрет, то надеяться ему будет больше не на кого. Разве что только на собственные силы, которые, судя по рассказу Коракса Меласа, увы, бесполезны… Церемониться было некогда, поэтому, когда едва справляющийся со сбившимся дыханием Хейваджима достиг, наконец, цели своего отчаянного бега, он просто выломал дверь жилища оккультного мастера и ворвался в дом, где его уже встречал облегченно выдохнувший при виде ятре Ворон. Шизуо же с порога потребовал от Коракса отвести его к информатору, не невредимому, но пока еще живому… Едва шагнув за занавесь, отделявшую зал от небольшой спальной комнатки, приглашенный оккультным мастером Гроза Икебукуро услышал надсадный задыхающийся хрип. Изая, охваченный поперек будто продавленной груди смочившимися алой влагой бинтами, лежал без сознания на постели и, будто утопающий, ртом хватал жизненно необходимый воздух, захлебываясь им же, тут же кашляя — кровью. Это была страшная и завораживающая своим ужасом картина, словно сотворенная безумным гениальным художником. Картина, названная «Хрупкостью жизни»… Внутри у Хейваджимы будто перевернулось все от представившегося его взору страшного зрелища. Такое нечеловеческое зверство возбуждало в Грозе Икебукуро чудовищную ярость, а стойкий запах крови распалял желание порвать того, кто опустился до такой жестокости. Это был инстинкт ненавистника насилия… — Как его быстрее поставить на ноги? — сурово спросил Шизуо, чувствующий, как неумолимо торопится время, пытаясь обставить испытывающего неугасимую тревогу и стремящегося опередить его парня. Коракс опустил под пронзительным взором Хейваджимы глаза и проворчал куда-то в пол: — Ты взбесишься… — Я понял. Шизуо сквозь стиснутые зубы процедил эти два слова, оставив чуть усмехнувшегося Ворона удивляться тому спокойствию, с каким он принял осознанный им факт. Хейваджима присел на край кровати, где метался в болезненной лихорадке его извечный противник, и, разорвав на груди парня бесполезные бинты, взглянул в его лицо. Изая был асбестно-бледен, настолько, что от него было трудно отвести глаз. Шизуо немедленно сморгнул, отгоняя неуместные ассоциации и глупое любование, устыдившись того, чем он был очарован. Но коснувшееся его души призрачное видение по-прежнему пульсировало свежей раной на открывшемся для нападения сердце: словно червонные вишни на девственном снегу — бескровное лицо и окровавленные губы… Ладонью скользнув по увлажненной черешневой жидкостью груди, Хейваджима нащупал края глубокой раны и проник пальцами вовнутрь, доставая рукой до проломленных реберных костей, ощущая, как его кожи касается едва теплящаяся жизнь. Раздробленные кости начали медленно срастаться, но Шизуо лишь нахмурился, насторожившись: он не разделял боли Изаи. Того понимания его страданий, какое должно передаваться ему, как ятре, он не чувствовал, словно Орихара был мертв или был уже на грани, когда перестаешь замечать боль… Положив вторую ладонь бессознательному информатору под голову, Хейваджима приподнял Изаю и наклонился к его губам, издав нечто наподобие приглушенного рычания, прежде чем подарить своему умирающему врагу живительный поцелуй. Поцелуй вкуса смерти для Шизуо. Поцелуй вкуса жизни — для Изаи… Рана на груди информатора под ладонью Хейваджимы начала затягиваться быстрее, спаивая рваные края и оставляя ранее поврежденную кожу нетронуто гладкой, но Гроза Икебукуро по-прежнему не выпускал Орихару из своих сильных рук. Он все еще не пришел в себя, и Шизуо, не разрывая вынужденный и томительный поцелуй, настойчиво передавал собственную энергию лишенному сил такому необходимому сейчас врагу… Прохладные губы Изаи, которых касались чужие горячие и едва пахнущие никотином губы, чуть дрогнули и стали приобретать теплоту, и волна смутного волнительного жара пробежала по телу Хейваджимы, когда тот почувствовал, как Орихара в неосознанном жесте сжал своей дрожащей от слабости рукой его предплечье так, что парню показалось, будто зависимый от его способности противник просит его защиты. А потом Шизуо понял, что целуют уже его… Однако возмутиться такой бесцеремонности беззастенчивого информатора Гроза Икебукуро не успел, потому как Изая неожиданно схватился за голову и, тихо застонав, съежился на постели, прижав колени к груди. — Эй! — Хейваджима, накрыв своими ладонями руки сжимающего виски Орихары, развернул его искаженное маской отвращения лицо к себе. — Блоха, слышишь меня? — Уми... рают… — Изая бессвязно лепетал, глядя куда-то сквозь Шизуо. — Ты бессилен здесь, — вмешался Ворон. — Это бремя саббатарианина. Эту боль ятре не способен излечить. — Люди… — голос информатора, как вещание проникнутого морфийной экзальтацией оракула, был пугающим и неестественно безжизненным, каким-то загробным, а глаза казались слепыми. — Уми... рают… Так… много… Тихонько взвыв, Изая, вдруг затихнув, уткнулся в грудь растерявшемуся Хейваджиме, но в следующее мгновение он уже почти неслышно, как-то нервно, по-дурацки хихикал: — Сейчас мормоликаи буйствуют на съемочной площадке за чертой города. Уже многие погибли. Проклятые видения… Испортили такой трогательный поцелуй… — Вставай! — Шизуо оторвал от себя Орихару и подхватил его, потянув за собой из комнаты. — Со мной пойдешь! Но проницательный информатор, ловко вывернувшись из рук Грозы Икебукуро, возразил, затаив ухмылку на тонких губах: — Я ведь, кажется, уже говорил, что не стану охотиться на мормоликаев. Моя кровь мне самому пригодится. — Ах, ты мразь! — Хейваджима кипел от негодования. — Там мой брат! — Знаю, — Изая усмехнулся, а в его глазах мелькнула тут же поблекнувшая горечь. — Я ведь все видел. К тому же, те твари уже добрались до Касуки… Когда он вновь попал в могучий захват сильнейшего человека в Икебукуро, Орихара понять не успел, лишь почувствовал, с какой мощью сдавили его плечи. На своем лице информатор ощутил опаляющее дыхание безудержного гнева, готового выплеснуться вовне, и низкий будоражащий нервы голос его противника угрожающе прорычал: — Если ты не пойдешь со мной сам, я потащу тебя силой и выцежу из тебя столько крови, сколько мне понадобится. Я спас твою никчемную жизнь. Ты мне должен. Отчего-то стало обидно: его спасли, чтобы принести в жертву ради человека, который кому-то дорог… Но это жгучее чувство лишь на мгновение посетило изловленного в сеть угрозы Шизуо информатора, и в следующий момент он уже привычно для себя надел маску безумца, смешивающего все эмоции в опасный и горький коктейль. — Ты все равно уже опоздал, — по-змеиному прошипел Орихара, но его тело лишь сильнее стиснули и приказали заткнуться. Проигнорировав слова информатора, Хейваджима обратился к Ворону: — У тебя есть машина? Все будто вымерли, даже такси не поймаешь. — Он даже за электричество заплатить не может, — едко вставил Изая, рассмеявшись. — Откуда у него машина? — Он прав, — подтвердил слова Орихары Коракс, но на его лице отразилась усмешка таинственности. — Но… Не договорив, Ворон под недоумевающие взгляды сцепившихся врагов стал стягивать с себя черную толстовку, обнажая крепкое тело, украшенное монохромными татуировками. — Т-ты чего? — Не пялься так на него, Шизу-тян, — коварным полушепотом в шутку бросил Изая. — Я ж ревную. — Пойдемте на улицу, — велел оккультный мастер, не обращая внимания на реплики ошарашенных его поведением парней. — Вы полетите… — Шедшие вслед за Кораксом Хейваджима и Орихара увидели на спине Ворона изображение прекрасного черного коня, обнимающего своими раскинутыми в стороны крылами лопатки и плечи своего хозяина так, что казалось, будто он вот-вот оживет. А чуть обернувшийся к своим гостям Мелас закончил: — На пегасе. Ворон остановился, глубоко вздохнул и закрыл глаза, словно пытаясь войти в транс или взывая к потусторонним силам. Под безмолвное свидетельство слегка потрясенных парней, уже и забывших о своей недавней распре, Коракс Мелас опустился перед ними на одно колено, и по его лицу скользнула тень боли. Неожиданно оккультный мастер чуть вскрикнул и напряженно сжал руки в кулаки, царапая ногтями землю. В следующую секунду за его спиной выросли огромные черные крылья, и послышалось нетерпеливое конское ржание. Всё представшее перед завороженно наблюдавшими Шизуо и Изаей мистическое действо выглядело до мурашек по телу жутко: вытатуированное на коже Ворона животное оживало, вырываясь во внешний мир, будто выпрыгивая из плоти своего хозяина и причиняя ему тягучую боль. Боль от образовавшейся в его существе пустоты… — Ради полета на этом создании, — на выдохе произнес восхищенный информатор, — я готов идти за тобой, Шизу-тян, хоть на край света. Пегас был совершенен: беспросветно чёрен, как непроницаемо-беззвездная ночь при лунном затмении, а крылья его — материализовавшиеся тени, самые тёмные, какие возможно отыскать в колдовских владениях Гекаты. Крылатый конь, тряхнув струящейся гривой, склонил гордую голову, поприветствовав своего хозяина, и Коракс любовно провел ладонью по морде животного. Татуировка на спине оккультного мастера исчезла… — Идем, — повелел Шизуо, потянув за руку уже не сопротивляющегося информатора к прекрасному созданию. Гроза Икебукуро подхватил Изаю и с легкостью усадил его на возмущенно заржавшего пегаса, которого тут же успокоил Ворон, шепнув что-то своенравному животному. Затем Шизуо вскочил на крылатого коня сам позади Орихары, который не преминул воспользоваться своим выгодным положением и откинулся чуть назад, прижимаясь обнаженной спиной к крепкому торсу Хейваджимы. Информатор чувствовал давящую на него недельной выдержки усталость… — Возьмите и его, — крикнул вслед взмывшим в освещенные луной небеса саббатарианину и его ятре Коракс, коснувшись изображения ворона на своей груди и призывая мистическую птицу в людской мир. — Он будет моими глазами… Вестник оккультного мастера, покинув тело хозяина, примкнул к небесному шествию, довершая мифичность ночного странствия. И, охваченный подводящими к усладительной грани экстаза никогда прежде не испытываемыми ощущениями, Изая, чувствуя в сердце пение чистой свободы, а рядом — тепло надежного человека, на которого можно было бы положиться, будь они на одной стороне, подумал, что вся эта сказочность могла быть романтичной, если бы не ненависть, разделявшая его и Шизуо. Орихара улыбнулся в изгиб шеи Хейваджимы. Какая глупость!