Наследник проклятой субботы

Последний раз в объятьях стисни… Твой поцелуй бедой пропах… Сними с меня одежды жизни, И я умру в твоих руках!..

Тристан Корбьер

«Когда-то давно беспечная девушка осмелилась пойти против природы. По собственной ли воле, по навету ли демона или воспылавшего к ней ненавистью божества — она, совсем юная еще мать, едва ли месяц как давшая жизнь своему ребенку, убила собственное дитя. Отведала его плоти, совершив страшнейший грех детоубийства. И боги прокляли ее за это, превратив в бессмертное чудовище и отобрав сердце, ибо только бессердечное существо могло сотворить такое злодеяние. Но природа не терпит пустоты. Она требует ее восполнения… И обращенная в чудище девушка, мучаясь от терзающих ее бездушную суть жажды и безумного желания вновь ощутить теплоту сердцебиения, стала искать, убивая снова и снова, человеческое сердце, которое смогло бы заменить ее собственное. Но сколько бы она ни убила, грудь ее оставалась пустой и холодной, а осколок души, страдая от горя, не знал покоя…» Разом сделалось больно. Все раны, что нанес себе информатор, раны, которым он не придавал значения, не замечая их в анестезирующем азарте противостояния разъяренной ведьме, вдруг начали жечь так люто, будто в поврежденную и кровоточащую плоть его вплавляли раскаленный металл. Тело стало непослушным и нестерпимо болело. Сражаться Изая уже не мог… Медленно, устало, понуро опустив плечи, Орихара приблизился к упавшей на колени перед его ятре безликой ведьме, которая даже не подняла глаз на подошедшего саббатарианина и продолжала погружать хрупкие пальцы в поврежденную грудь Хейваджимы. Шизуо, безжизненно-бледный, казалось, не дышал, и сердце его билось медленно-медленно. А сердце информатора стучало бешено, и разгоряченная кровь его разносила по всему онемевшему телу частички одуряющей боли. Там, где Ламия до ломоты в костях сдавливала его плоть, там, где разрывались багряными полосами его раны, — прочно обосновалось обездвиживающее мучительное чувство. Болело все, кроме стигм и ритмично стучащего сердца, взволнованного и упивающегося не вяжущимся с ситуацией ликованием. Изая уже не мог сражаться, да это уже и не нужно было — ведь у Шизуо все равно больше не осталось ни единого шанса. Ни единого шанса на то, чтобы умереть… Хейваджима дышал поверхностно, но ровно, и опустившийся подле него напротив Эмпусы Орихара машинально протянул руку к ране на груди парня, будто желая убедиться, что такому важному для него врагу больше не причинят вреда, либо полагая, что его прикосновение сделает рану менее опасной, но его ладонь перехватила ведьма. Изая вскинул на нее недоброжелательный взгляд, но та лишь предостерегающе покачала головой и протянула свободную ладонь к лицу информатора, чтобы все объяснить. Только Орихара все понял сам: если он позволит себе коснуться Шизуо, то ятре, все еще находящийся на опасной грани, истратит последние силы на то, чтобы излечить его раны, а сам погибнет. Эмпусе Изая покорился и отстранился от Хейваджимы, спросив лишь: — От меня что-нибудь требуется? Ведьма утвердительно кивнула, и саббатарианин подсел к ней ближе, позволив хрупкой прохладной ладони тронуть несущим течение слов поцелуем его губы. Другой ладонью Эмпуса по-прежнему касалась раненой груди Грозы Икебукуро, останавливая кровотечение, не позволяя ятре умереть, но не имея возможности излечить его полностью. «Чтобы исцелить его, я должна ему сопереживать, — поясняла ведьма. — Ты ранен кстати. Помоги мне почувствовать боль…» Все было чертовски просто: чтобы спасти одного, надо было заставить страдать другого. И информатор даже не стал колебаться. Причинять боль у него получалось, как ни у кого другого, тем более по отношению к противнику, пусть и вздумавшему помогать ему. И тем более — ради собственной выгоды. Информатор обошел Эмпусу и поднял с земли лежавшее чуть поодаль флик-лезвие. Ощутив на себе до дрожи пронзительный взгляд, Орихара обернулся. Мормо был здесь, вместе с Гермесом, хмурый, но по-прежнему холодно-сдержанный. Он лишь на мгновение задержал непроницаемо-темные глаза на израненной фигуре своей вожделенной жертвы, затем вернулся к равнодушному созерцанию драмы, свидетелем которой он решил стать. Распаленный Коракс и испуганная Ламия, бесстрастный повелитель ночи и встревоженный вестник богов — Изае не было до них дела. Его ждала Эмпуса… Ведьма спустила шелк просторных одежд со своих узких плеч, обнажив белоснежную, точно из фарфора, хрупкую спину, и положила ладони на едва вздымающуюся грудь Грозы Икебукуро. Возвышавшийся позади Эмпусы саббатарианин точным быстрым движением рассек ей кожу окрашенным рдяным ядом ножом, но женщина даже не вздрогнула, а лишь на мгновение обернулась к Орихаре, молчаливым знаком дав понять, что он все делает верно. Изая, сделав еще несколько надрезов на мертвенно-белой плоти ведьмы, выпустил флик-лезвие из ослабленных ладоней. Сил больше не осталось. Раны на теле горели нестерпимо, и информатор, едва державшийся на ногах, измотанный долгой злополучной ночью, опустился на колени позади Эмпусы, положив изрезанные руки ей на окровавленную спину и утомленно приникнув головой к скрещенным запястьям. Едва ощутимо дрожа от просачивающейся вместе с саббатариановой кровью в ее порезы боли, ведьма резко сжала в кулаки сложенные на груди Грозы Икебукуро ладони так, что края его страшной раны сошлись, а острые ногти колдуньи пронзили кожу парня насквозь. Черпая силы из подаренных ей Орихарой страданий, Эмпуса впитывала миазмы смерти в свой организм и, преобразуя, возвращала их уже энергией жизни. Заглянувший ей через плечо Изая видел, как по пальцам ведьмы вползали капли крови Шизуо, и ладони ее одевались в насыщенно-багряные перчатки. Хейваджима стал еще бледнее и задышал шумно и часто, так что Орихаре вдруг показалось, что Эмпуса провела его, как доверчивого ребенка. Он никогда прежде так не боялся — за кого-то… Но пальцы ведьмы в ответ на сомнение информатора разжались, и ладони ее в страшных кровавых перчатках мягко легли на грудь Шизуо — гладкую, без намека на ужасную рану. Затем кровь с ее рук стала просачиваться сквозь залеченную плоть, вновь вливаясь в бегущий по венам поток и возвращая силы и жизнь едва избежавшему гибели ятре. Когда все было кончено, Изая набрал Шинру и сообщил другу, где они находятся. Жизни Шизуо ничего больше не угрожало, но он все еще был без сознания. Эмпуса сообщила, что ятре может проспать до нескольких часов, и в течение суток ему нужен будет покой. Да и самому саббатарианину покой не помешал бы. У Орихары раскалывалась голова, и ему нестерпимо хотелось убраться отсюда. Здесь было слишком много горя — даже для него. Как будто он снова видел смерть сестер… «Однажды проказливому богу стало скучно. И бог создал себе игрушку. Он нашел человека, который сумел его заинтересовать, и подарил ему часть своих божественных сил. Но эксперимент божества обернулся неудачей: обретший сверхъестественные способности человек утратил свои чувства, свои эмоции и страсти. Он не мог ни печалиться, ни радоваться, ни ненавидеть, ни любить. Но бог полюбил свое творение и не бросил его, и, находясь всегда подле юного и полного таких разных и противоречивых эмоций божества, человек сумел обрести вновь то, что утратил. Все, кроме чувства, что сам юный бог называл крыльями… Тогда бог сделал человеку еще один подарок: он отдал ему собственные крылья, заменив утраченное чувство на способность быть странником неба, и подарил ему оружие, позволяющее перемещаться в пространстве. Бог верил, что человек сумел превратиться в ангела…» Едва только Изая, развернувшись, медленно зашагал к смертельно раненому Хейваджиме и ставшей его уверенностью в спасение небезразличного ему человека Эмпусе, Ламия рванулась за ним вслед, чтобы завершить начатое и утолить изводившее ее чувство пустоты, отведав насыщенного горечью сердца ятре, но Коракс удержал ведьму, резко обратив к себе и жестко стиснув в руках ее плечи. — Пусти, — слабо выдохнула Ламия. Ведьма не могла больше кричать и сопротивляться. Она тоже устала, и противиться Ворону она не желала, зная, что тот все равно ее пересилит. — Тебе не его сердце нужно, — стараясь образумить, серьезно внушал девушке оккультный мастер. — Откуда тебе знать! — ведьма вспылила, но быстро поникла снова и уже спокойно продолжила: — Мормо сказал, что это поможет. Коракс встряхнул ее, когда она, гордо вскинув голову, упрямо заглянула в его черные глаза, будто так он сумел бы сбросить с ее разума оковы, наложенные вероломством повелителя ночи. — Ятре мешал ему заполучить тело саббатарианина! — Ворон был выведен из себя упорством давшей себя одурачить Ламии. — Мормо солгал тебе, чтобы ты убила врачевателя! Ведьма затрепетала, будто произнесенные оккультным мастером слова были пропитаны электрическим током и пронзали израненное тело вместе с достигающим ее сознания их смыслом. Ламия недоверчиво мотала головой, вновь пытаясь отстраниться, но Коракс держал ее крепко. — Ты забыла, что тебе лишь мое сердце нужно?! — яростно воскликнул Ворон. — Но ты человек! — ведьма отказывалась слышать оккультного мастера. Она страшилась его слов и пыталась их опровергать. И снова плакала… — Знаешь, что еще говорил Мормо? — Коракс придвинулся к Ламии еще ближе и шептал ей, словно гипнотическое заклинание, в самые уста: — Он говорил мне, что ты все помнишь и ждешь меня. И еще — что я должен хранить себя для тебя. Только мое сердце сможет тебя исцелить. Ламия молчала, опустив голову. Ей было страшно. Безумное желание изводило ее, но исполнить волю Коракса она боялась. Не потому, что опасалась вновь потерпеть неудачу. Потому что не хотела снова причинить Ворону вред. — Забери мое сердце, — повелел Коракс, жестоко, твердо, безжалостно. Испуганная, глотающая беспрестанно льющиеся слезы, ведьма снова упрямо мотала головой. — Забирай! — Я не могу! — Ламия зарычала, резко подавшись назад и вырываясь. — Я не человек! — крикнул ей вслед Коракс Мелас, надеясь, что она прислушается и выполнит то, чего он желает. — Я Черный Ангел Гермеса… «Испытывая тоскливое томление, вызванное невосполнимой утратой по вине божества, ангел отправился в путешествие по миру, чтобы найти способ унять эту крепко завладевшую им грусть. Но он нигде не находил то, что искал, и тоска гнала его с места на место, пока в один день он не встретил господином посланную лазутчицей в незнакомую страну ведьму, что, изнывая от жгучей пустоты внутри, вела охоту за людскими сердцами. И ангел обрадовался, ибо невыносимая тоска его развеялась, как дурное видение, и он поспешил поделиться радостью со своим творцом. Но бог предостерег ангела, чтобы он не связывался с ведьмой, и рассказал, каким чудовищем она была. Ангел внимательно выслушал господина — и ослушался его, выпытав все о той, что заставила расправиться его спящие крылья. А ведьма боялась ангела, потому что не могла очаровать его. Потому что он по собственной воле искал с ней встречи. Но еще больше стал ее страх, когда ангел обещал подарить ей свое сердце. И столь велик был ее ужас и сильно потрясение, что она набросилась на ангела, расцарапав его лицо, затем вонзила крепкие когти в его грудь. Ангел лишь улыбнулся, и ведьма растерялась, вновь испугавшись, но теперь — за того, кого ранила. А Ангел был смертен. Ангел был человеком, и он умирал. Ведьма держала его в своих объятиях и не могла помочь, лишь царапала в безумии собственную плоть и гладила окровавленной ладонью по волосам сломанную игрушку бога. Спугнутая шумом и чувством потусторонней силы, ведьма исчезла, бросив ангела умирать. Но ангел выжил. И концы его черных волос окрасились в кровь, а на скуле отпечатался глубокий шрам, который был так ненавидим богом, как и ведьма, что его оставила. Бог привязался к своему творению слишком сильно…» — Зачем ты мне пересказывал все это? — Ты имел наглость потребовать от меня оставить притязания на обладание избранным сосудом на сегодняшнюю ночь. — Мормо спешился вслед за Гермесом и, потрепав пегаса по холке, продолжил: — А я имел глупость пойти на поводу у твоей дерзости. Я ведь должен был поквитаться с тобой. История, которую невыносимо слушать, зная, что сегодня она завершится… Умолкнувший Мормо бросил внимательный взгляд на склонившуюся над неизменно мешающим ему ятре безликую ведьму, и уголки губ повелителя ночи дрогнули в снисходительной улыбке. Он безгранично любил Эмпусу и доверял ей, но она всегда поступала по-своему… Затем лицо повелителя ночи вмиг сделалось бесстрастным, и, когда почувствовавший чужой взор на себе информатор обернулся к нему, он сделал вид, будто сейчас саббатарианин ему неинтересен. Единственным, кто беспокоил Мормо, был Гермес… Божественный вестник старался быть спокойным, уверив себя в том, что он примирился с решением своего творения, и он стойко, несколько отстранённо наблюдал, как его филэ спешит принять смерть. Он не дрогнул, когда Коракс воскликнул, чтобы ведьма забрала его сердце. Но в тот момент, когда Ворон выкрикнул Ламии вслед, что он его Черный Ангел, Гермес не выдержал… — Ты же отпустил его! Сильная рука настойчиво схватила запястье божественного вестника, двинувшегося помешать Кораксу исполнить свое желание. Пресекая импульсивный порыв Гермеса, Мормо притянул его к себе, крепко удерживая, и тихо проговорил: — Ты отпустил его, так позволь ему уйти. — Повелитель ночи освободил замершего юного бога, поникшего, но прислушавшегося к беспощадным словам Мормо. — Смотри, как твой ангел расправляет крылья… И Гермес смотрел… Непреклонность Коракса была поразительна, а его бесстрашие пугало. И Ламия боялась силы его желания, поскольку оно в немыслимое число раз превосходило ее собственную жажду вновь обрести сердце. Это заставляло ее отступать и в то же время — пленяло ее. Воля Ворона гнала ведьму навстречу болезненному успокоению. Ламия снова дрожала в руках оккультного мастера. — Забирай! — вновь повторил Коракс, кладя ладонь отгородившейся от него барьером молчания девушке себе на грудь, там, где стучало — ровно и настойчиво, словно подтверждая волю его обладателя — его сердце. И ведьма кивнула… И снова замешкалась. — Разве ты забыла, что мечтала обрести покой?! Гнев Коракса, распаленного нерешительностью Ламии, всколыхнул в душе ведьмы желание, усыпленное ею из-за страха перед пленившим ее волю невероятным и странным человеком, с новой силой, и она, зарычав страстно и жадно, впилась горьким поцелуем в губы оккультного мастера. А ее ладонь, покоившаяся на груди Ворона, не дрогнув, разорвала обнажившимися когтями податливую плоть и вырвала из начавшего оседать тела еще бьющееся сердце. Отданное добровольно… И снова, как несколько лет назад, Ламия сидела на земле, гладя по волосам покоящегося на ее коленях мужчину — смертного ангела, спасти которого было уже невозможно, ибо сердце его едва трепетало в холодных руках орошающей его слезами ведьмы. Она поднесла бесценный дар к губам… Было горько, но Ламия продолжала поглощать постепенно остывающее сердце и улыбалась, потому что ощутила слабый, но отдававшийся уже забытой теплотой во всем привыкшем к холоду теле, толчок в своей груди. — Бьется, — сквозь слезы и робкую улыбку прошептала Ламия, наклонившись близко-близко к мертвому, уже не способному слышать ее, Кораксу. Она взяла его бессильную руку в свою и приложила похолодевшую ладонь к своей груди. — Оно бьется… И ей показалось, что Ворон улыбнулся ей в ответ и прошептал тихо, для нее одной: «Я рад…» — Ты плачешь? Мормо подошел бесшумно, удивленно шепнув за спиной, когда мягко закрывших глаза Гермеса ладоней его коснулся жар печальных божественных слез. И вестник кротко кивнул. — В последний раз ты плакал, когда меня погружали в колдовской сон… Гермес кивнул снова, хоть Мормо и не обращался к нему с вопросом. Повелитель ночи, вновь возвращая потускневшим зеленым глазам возможность видеть, осторожно отер горькую влагу с лица юноши и бесшумно отступил назад. Когда глаза божественного вестника открылись вновь, Ламия задыхалась. Она хваталась руками то за обрамленное ожогами, оставленными саббатарианской кровью, горло, то за часто вздымающуюся грудь с бьющимся в ней едва обретенным сердцем. Ведьма чувствовала, что конец ее бессмертного чудовищного существования близок, и улыбалась. Умирать, когда вожделенная мечта была исполнена, было легко… — Только сердце, отданное добровольно, могло излечить ведьму от бессердечия. — Мормо стоял чуть поодаль за спиной вечно юного божества и, взяв на себя роль бесстрастного сказителя, завершал трагичную историю. Казалось, он был безучастен к смерти своей спутницы. — Ведьма не должна была этого знать — иначе ее мука никогда бы не прекратилась. Сердце, отданное добровольно, было ее спасением. И ее смертью. Ее вожделенной мечтой было — обрести покой… Внимание повелителя ночи привлекла подошедшая легко и беззвучно Эмпуса, и он спросил, обращаясь к ней: — Только двое должны были умереть этой ночью, верно? Ведьма согласно кивнула и обернулась к саббатарианину и лежащему подле него ятре, взглядом обещая безопасность для них на эту ночь. Изая был потрясен. Не верилось, что Ворона больше нет, — из-за глупой самоотверженности. Орихара замутненным взором осмотрел свои израненные руки, потом перевел взгляд на бессознательного, кажущегося таким спокойным и умиротворенным Шизуо, и проговорил, не скрывая иронии в голосе так, будто ятре мог его услышать: — Кажется, еще немного, Шизу-тян, и я стану таким же глупцом… Осторожно поднявшись, Изая медленно подошел к триаде божеств. Он должен был знать, о чем они говорили. — Я прошу у тебя сорок один день. Уныло опущенные плечи, понурившаяся фигура и бесконечно скорбный взгляд Гермеса источали глубоко вонзившуюся в его сердце боль, но, несмотря на это, голос божественного вестника был тверд. Он не забыл, что противник его еще в силе, и их жестокая игра не закончена. Но ему нужно было время, и требовать его он не мог — лишь просить. Потому что Мормо был тем, кто его поддержал… — Сорок один? — удивленно отозвался Мормо. — Это слишком много для траура. Но божественный вестник настаивал, обратив к повелителю ночи блеснувшие изумрудным упорством глаза. — Ламия родом из Аттики. Коракс — лакедемонянин. Они делили на двоих одно сердце. Один на двоих должен быть по ним траур*. — Сорок один день бездействия? — Мормо задумчиво окинул взглядом свидетельствовавшего его договор с Гермесом саббатарианина и усмехнулся. — И, я полагаю, на господина Изаю и его ятре это условие не распространяется? Чужаки ведь не обязаны следовать традициям нашей Родины. Божественный вестник подтвердил догадку повелителя ночи и попытался пригрозить не торопившемуся с ответом Мормо, что он разрушит защитный барьер над городом, если тот откажется. Но Мормо согласился. — Ты ведь попросил, — объяснил повелитель ночи. — Ты так редко просишь о чем-либо. Как видишь, просить бывает выгодней, чем требовать. Удовлетворенный ответом Мормо божественный вестник, уже взявший себя в руки и величественно-спокойный, опустился перед своим мертвым ангелом на колени и провел ладонью по его черно-алым волосам. — Спасибо, что хранил мои крылья и мой меч… Резко поднявшись и кивнув Мормо, Гермес чуть отошел от двоих обручившихся в смерти людей. И тогда повелитель ночи погрузил острые белоснежные клыки в моментально обагрившуюся демонической кровью кожу на своем запястье и щедро осыпал жаркими рубинами мертвые тела. Капли крови, едва коснувшись побледневшей безжизненной плоти, мгновенно вспыхнули, освещая ночную скорбную темноту заревом скромного погребального костра, смешавшего в своем огненном яростном зеве траурный пепел печальных смертей… — Пойдем, — позвал Мормо Гермеса, завороженно наблюдавшего за тем, как последние искрящиеся в воздухе мотыльки пепла танцуют на фоне безразличных звезд. Божественный вестник ответил едва слышное: «Да…» и, оседлав пегаса и призвав Кси на свое плечо, последовал за Мормо и Эмпусой. Первый день траура он не вынес бы в одиночестве… Послышался долгожданный шум мотора, и оставленный один с беспомощным Хейваджимой посреди безлюдной пустоши на окраине города Изая, завидев выходящих из автомобиля Шинру и Касуку и сходящую с неизменного черного байка даллахан, расслабленно выдохнул. Эта долгая ночь, наконец, подошла к концу…