пятнадцать лет

Сначала Валерий подумал, что ему показалось. И действительно: подняв голову, он увидел по-прежнему непроницаемое лицо Бориса, читавшего утреннюю газету в своих очках с черной оправой. В левой руке у него дымилась чашка кофе, а на коленях тактично расположилась кошка Легасова. Валера уже было вернулся к записям, поступившим к нему от Хомюк, как снова услышал тихий смешок. Легасов посмотрел на партнера и почувствовал, как его сердце делает кульбит — Борис улыбался. Нет, смеялся. Тихонько так, будто надеясь, что Валерий его не заметит. Щербина действительно не хотел, чтобы его кто-то видел смеющимся? Или это привычка, выработанная Борисом за все годы работы партийным деятелем? В любом случае, было приятно видеть хоть иногда его настоящие эмоции за маской холодной расчётливости и сдержанности — и Валерий достаточно хорошо преуспевал в этом. За последнюю неделю Борис, по подсчётам ученого, улыбнулся четыре раза, и все благодаря Легасову («Ради науки», — повторял себе Валера). Он не был хорошим юмористом, но старался расслабить Борю и убрать это вечное напряжение с его лица, вспоминая старые военные анекдоты, рассказанные ему отцом. Но чтоб смеяться… Нет, Валерий этого ещё не видел. Щербина поднял глаза и встретился взглядом с Легасовым, и тому вдруг тоже захотелось захохотать от растерянности, оказавшейся на лице мужчины. В Валере внезапно проснулось желание поддразнить партийца; он прищурился и с улыбкой произнес:  — Борис, это что, смех? Неужели я дожил до этого момента? И видимо, это утро было полно сюрпризов, поскольку Щербина отвёл глаза и, о Боже, смутился. «Какая прелесть», — подумал учёный.  — Брось, Боря, я шучу. Но тебе стоит улыбаться почаще — это уж правда. И сам рассмеялся. А потом резко остановился, когда мужчина бросил в его лицо подушку.  — Б-борис, ты серьёзно? Тебе что, пятнадцать? — словно отчитывая, сказал учёный. Но тот уже вернулся к газете, и Валера, не оставаясь в долгу, бросил в него сразу две подушки: одна попала в кошку, подпрыгнувшую от такого неожиданного пробуждения, а вторая в лицо Щербине. Он отложил газету и смотрел в глаза Легасову добрых двадцать секунд, прежде чем хрипло рассмеяться. А Валерий, уже мысленно приготовившись к войне подушками, только наблюдал за этим зрелищем с самой, наверное, глупой улыбкой на его лице. И думал, что готов вести себя и как бушующий гормонами подросток, и как восьмидесятилетний старик, лишь бы слышать этот смех чаще.