Котёнок, ведьма и гараж

Я загадываю на первый луч солнца. Я загадываю на воронье перо. Я загадываю на тополиный пух. Я загадываю на молодую луну. Я хочу, чтобы его горло искусали пчелы и он не смог больше дышать(с)

В детстве у Мирона была соседка по лестничной клетке: она года на четыре младше была, но с кудрявыми волосами. Тоже. А дядя Саша был их общим соседом и не испытывал особых неудобств от того, что Женя была девочкой, а Мирон девочкой не был совсем, волосы-то одинаково удобно цеплялись между пальцев, застревали почти, почти что сами. Дядя Саша дружил со всеми детьми во дворе, и за это родители всех детей (и Женины, и Мирона) называли его «усатый нянь». Дядя Саша со всеми (от трёх до четырнадцати, примерно) дружил, но член совал только в кудрявых, а кудрявых у них во дворе больше не гуляло (кроме соседки Жени и Мирона, который про Женю долго-долго не знал, долго — это пока ей не стало девять и она не перестала выходить гулять без лифчика, только груди у неё все равно не было, а дядя Саша был). Женя выросла и стала ведьмой: ну, она так говорила, что у них по маминой, оказывается, линии — «все ведьмы». Что это не сказка про злую Анджелину с большими чёрными рогами, налепленными на маленькую голову, и не рыжие волосы, чёрный кот и метла, и что все пиздят: «культурный», блядь, «пласт», а на самом деле, ведьма это когда ты мучаешься. Женя улыбалась и пила пиво большими глотками, прямо из бутылки, сильно, до скрипа, опираясь о пластмассовый белый столик локтями, Женя говорила, что это просто с кем-то из их (Жениных пра-пра-пра-…) женщин случилось что-то настолько плохое, что отголоски этого плохого размазались по временам, странам и поколениям — и теперь вы мучаетесь. Бабушка мучалась, мама мучалась, но бабушка не так сильно, она знала, но Женю совсем не учила: как в воду щенка бросают — выплывет или нет, собьёт коленки на чужом грязном ковре или будет плакать до того, как слезы не закончатся под распухшим красными веками, а потом встанет на колени: кудрявые волосы в чужие руки, только не «чужие», а дяди Саши. «А мама всю жизнь прячется, — говорила Женя и заправляла ломко-прямые волосы за уши, — только это не выход». Только «плохое» случается с ней не реже — это не помогает. Отвернуться, пройти мимо спермы в кудрявых дочкиных волосах, не просто так, а на работу уйти или на свидание: дочке нужен мужской пример. Чтобы она училась выбирать будущего мужа, а не чтобы сравнивала член дяди Саши и дяди Игоря, но это мелочи. Нельзя жить обычную жизнь: ходить на работу, смотреть соревнования по снукеру, пить в барах — и быть той самой Женечкой-Женей, кудрявой и маленькой (даже в девять, даже в первом в жизни лифчике, который, несмотря на отчаянную надежду, не помог. Ни от дяди Саши, ни вообще: грудь так и не выросла нормально), в смысле «быть ведьмой». Нельзя, но ведьма идёт по городу, едет в автобусе, спускается в метро, сидит напротив и пьёт пиво прямо из бутылки, разговаривает с бывшим соседом по лестничной клетке. Ведьма красит выпрямленные и сожженные волосы, чтобы было похоже на рыжий, а получается «цвет драной кошки, облезлый», все-таки все кошки — немножко женщины и ведьмы, это Мирон понял давно. У Мирона котёнок был всегда настоящий (теперь — восьмой или девятый). Их всех звали одинаково: «Лил Хесус», потому что и не выговоришь сразу, и совсем не похоже на домашних-привычных мурок и барсиков. Котов (и кошек), которые вырастали из Хесусов, Мирон не выбрасывал и не прикапывал в лесу, а пристраивал по хозяйским рукам. На это много времени уходило, взрослые коты (и кошки) не пользовались особым спросом. Женя иногда помогала: «Где ты их берёшь все время?» — спрашивала она почти искренне, Женя выросла и стала ведьмой, а Мирон вырос и стал дядей Сашей. Ваня говорил ему: «Заведи собаку». Маленькую, чтобы не пугать. Но собаки Мирона не любили — рычали, морщились кожей над чёрной ягодой носа, а котятам деваться было некуда. Ваня видел таких детей сразу — которым некуда, не к кому, которые никому не нужны были. Их он ловил на жрачку, на оранжевую газировку и на шоколадные батончики, а Мирон любил, когда к нему просто подходят. Сами, потому что интересно и потому что Хесус был в шлейке, ладно, когда собака на поводке, но чтобы котёнок… — Как его зовут? — спросил мальчик с серьёзной заявкой на будущую густую кудрявость темных волос (а пока — одним крупным завитком чёлка и стриженный затылочек). Серьёзно спросил, деловито постукивая пальцем по оттопыренному нагрудному карману: джинсовый комбинезон, футболка с трансформерами, в нагрудном кармане носовой платок, на руке болтаются часы с GPS, мама всегда в курсе — где, но разве ей не важно — с кем, у Мирона котёнок восьмой или девятый, а мальчик… — На меня очень похоже, — мальчик заулыбался и забыл про носовой платочек, а Хесус (Восьмой или Хесус Девятый) полез нюхать часы с GPS, дорогие, наверное, — потому что меня зовут Лёней. Лёня. Не «Лена» только, хорошо? Хорошо, что не «Лена». Потому что Лены вырастают и становятся ведьмами, ну, в лучшем случае, а у Лени все пальцы были перемазаны чёрным соком. — Шелковица, — Мирон на них кивнул подбородком, на пальцы за котячьим ухом, этот Хесус почти не протестовал против шлейки и долгих июльских прогулок, а ещё любил, когда его чешут за ушами, — созрела? Лёня закивал в ответ, горячо и быстро, но от котёнка не отлип, а ещё он подумал и добавил: — Только мне туда нельзя ходить, это за гаражами потому что. «Я знаю, маленький». Она там и двадцать пять лет назад росла, и гаражи стояли на том же самом месте, а у дяди Саши был мотоцикл с коляской и зелёный такой, как трава в июле (и папа говорил: «Вот, не все без дела по двору шляться будешь — иди, посмотри как…»). — Ну, это одному нельзя, — сказал Мирон и взял Хесуса под тёплое шерстяное пузо всей ладонью, пальцы у Лени были ещё и липкие — вдобавок, ну правильно: шелковица же созрела, — а если со сторожевым котом… Хочешь его сам повести? Хесус Восьмой (или Девятый) против шлейки не протестовал, а Ване Мирон один раз нос разбил. За мелкого и кудрявого пацана, который у Ваньки на диване спал, когда Мирон в гости пришёл. С Ваней они дружили «по интересам», только у Вани интересы были… глубже и теснее, а Мирон ничего такого… — Я им ничего плохого не делаю, — зачем-то сказал Мирон на Ваниной кухне: кровь со столешницы нормально оттерлась, а вот на светлом линолеуме осталась некрасивым следом, как от раздавленной ягоды шелковицы. Ваня поудобнее передвинул пакет с замороженными пельменями — с переносицы на лоб и ничего не ответил. Правильно, наверное, не ответил. Делаю-не делаю, а дядя Саша недавно совсем умер: хотя вы с Женей долго загадывали — вместе и каждый по отдельности. Чтобы божья коровка забрала на небо, чтобы взрыв в метро или сбила машина, а ещё бабушка умерла «от сердца», но это совсем не подходит: у дяди Саши здоровое сердце, которое громко стучит под мокрой горячей кожей. Может, это действительно она сделала, Женя — все-таки она ведьма и умеет пристраивать котов к хорошим людям, а может Ваня завтра позвонит в ментовку: налицо покушение на… на лицо. — Вот, — за гаражами пахло размокшим от времени картоном и человеческой мочой, — вот! Здесь ещё столько осталось — много! За гаражами было сладко от тутового запаха, стриженный мокрый затылок пах сильнее и слаще, но Мирон послушно давился чёрными ягодами, а Хесус сидел возле Лениной кроссовки и жмурился: ему за гаражами не нравилось. «Никому не понравилось, Жень». Ни женщинам, ни мужикам, никому не в кайф было, когда я плакать начинал. Типа, че это за хуйня и весь настрой сбивает. Я понимаю, конечно. Дядя Саша, жалко, умер, а то ему бы в кайф было — помнишь? — А почему у тебя волосов нет? — «Волос», Лень. — Волос… Мама сказала: «Переходный возраст, все понятно». Папа сказал: «Только свяжись с этими… скин.. с фашистами, короче — неделю сидеть не сможешь, Мирон, ты меня услышал?». Дядя Саша сказал: «Женечка, давай быстрее заходи» и захлопнул дверь в свою квартиру. Ванька говорил, что «ебать, и как тебя дети не шугаюся, это магия, конечно». Лёня полез грязными руками, когда Мирон опустился рядом с ним на корточки и сказал: «Можно, конечно можно, Лень», и наверное на его бритой под нулевочку башке остались следы от сладкой ягоды из детства; их всех: Лени, Мирона, Жени, Ванечки, дяди Саши — детства. — Ты ещё придёшь гулять, — часы с GPS на загорелом худом запястье засветились настойчиво, ярко, — ну, с Лиломсусом? «Я не трогаю, Вань, понимаешь?» — «Блядь, и не дрочишь потом, святоша херов?». — Приду. Ты беги давай — чтоб не потеряли, и руки, Лень… вытри, а? — Хорошо, дядь Мирон! До завтра! Хорошо. До завтра.