Калеки

      Она медленно проводит рукой по зеркалу. Отливающие золотом глаза задерживаются на шраме и ладонь останавливается на половине движения. Ледяные капли льющиеся сверху, смешиваются с чёрной кровью и мёртвыми червями, вымывая гной и паразитов из раны.       Он молча откладывает старинный манускрипт, выказывая своё внимание. Свет свечей отражается в его алых холодных глазах. И в них нет и капли жалости. Стены уже давно не являются преградой для этого существа, но его привлекло вовсе не приземлённое вожделение.       — Были сложности? — нейтрально интересуется он, открывая холодильник и выкладывая прохладительные напитки.       — Не особо, — она немного колеблется, но продолжает, — просто не очень приятные воспоминания.       Они Слуги, фамильяры, призванные служить магам в достижении их целей. Они Герои.       И они рабы. А Командные Заклинания их цепи.       — Агравейн, — его губы изгибаются в усмешке, — наёмник всегда останется всего лишь наёмником. — и он привычно делает ей больнее, — Кажется это был кинжал?       Он скользит по её телу внимательным взглядом, как знаток, оценивающий изображение на интересной картине. Сосуды, в которые поместили их души идеальны. Фигура, кожа, волосы… Слуги совершенны. Но она придирчиво восстанавливала ту внешность, какую помнила. И каждый шрам на её теле рассказывает Гильгамешу свою историю. Ему нравятся истории, которые он видит. В них достаточно страданий и отчаяния.       Его сокровище, неприкасаемое даже для него самого. Осквернённый человечеством сосуд.       Зеркало под её ладонью с хрустом трескается. Искривляя отражение, разбивая его на сотни кусочков. Она думает, что так лучше. Теперь зеркало лучше показывает её настоящую. Изуродованную душу наполненную ненавистью. Она не защитила тех кого обязана была защитить. Все причастные давно мертвы и ей просто некого ненавидеть.       Кроме себя.       — Это был нож для бумаг, — педантично поправляет, выключая холодную воду.       Она вспоминает свой яростный крик, наполненный болью и то, как Агравейн вздрогнул, когда лезвие опустилось перед ним. Как поднял свой взгляд наполненный ужасом. Кровь, тогда ещё алую, растекающуюся по круглому столу, — Мерлин неделю нудел потом о бесценном и распрекрасном испорченном столе и немного испорченной мне. — она позволила себе ностальгическую улыбку, — Старый козёл.       Она лишь пожимает плечами и берёт приготовленный напиток. Сжимает бутылку, наслаждаясь ощущением прохлады и гладкости. Агравейн был ей братом, как и каждый рыцарь её внутреннего круга. Он не проронил ни слова, с момента приговора, неотрывно смотря на её кровоточащую руку. Артурия калека, в душе она была покалечена гораздо сильнее, чем от того удара. Позже ей даже было неудобно что так испортила символ королевской власти. Порой возможность подгадить старому извращенцу приносила особое удовлетворение, стоящее таких… неудобств.       Он устал. Поиски ничего не дали. Он мягко, почти с нежностью касается свежей царапины над её глазом. Он не может этого сделать. Больше уже не сможет. Теперь он это понимает. У них обоих больше не осталось любви, они вместе не потому что готовы попробовать полюбить. Они вместе только потому что у них больше никого не осталось.       Гильгамеш на секунду прикрывает глаза, вспоминая последние мгновения с Энкиду. Мольбы прекратить страдания. И Энки, его любимый клинок пронзающий сердце единственного друга. Боги не смогли сломить Гильгамеша, поэтому отобрали самое ценное. Ценнее всех сокровищ мира.       Но богов больше нет. Осталась лишь ненависть к себе.       Ненависть глубоко внутри них обоих. Разрушающая. Ранящая. Треснутое зеркало души наполненное слезами.       Но плакать они разучились. И осталась только ненависть.       У них нет общей цели или желаний. Их связь — это болезнь. Отвлекающая, раздражающая, причиняющая им боль… и вместе с тем естественная. Ставшая частью их жизни.       Он снова вернулся к манускрипту. Она легла напротив, подогнув колени и тихо заснула, позволяя себе ненадолго стать слабой. Стать просто Артурией потерявшей своих братьев.       Потому что он рядом. Он защитит её.       Не скрывая раздражения, он открыл окно, потому что в комнате стало невыносимо душно из-за неё.       Но всё же он остался, украдкой улыбнувшись, слегка коснулся её грубых волос. Несмотря на боль от проклятий, при каждом прикосновении. Проклятий, что впиталось в саму её суть.       У них осталась только ненависть.       Но они всё ещё могут улыбаться друг другу.       И это они не позволят отнять у себя никому.