на страницах истории Римской Империи;

Императоры владеют империями, но двумя вещами владеть не могут: своим сердцем и своим временем. И то, и другое принадлежит империи. Анджей Сапковский, «Владычица озера»

— Я называю нечто иное словом «империя», — комментирует Мирон то определение, которое им предложили в книжке, которую он подарил Славе на день рождения.        Читать на кухне было не так удобно, как в спальне, но если они не будут выползать из кровати хотя бы во имя завтрака, обеда и ужина, то они вообще выходить оттуда не будут. — И что такое «империя»? — спрашивает Слава, ярко улыбаясь. Он буквально преследовал Мирона с этим вопросом в свои школьные годы. Настало время повторить. Как раз, книжка в его руках — обязывает. Читает ему по предложению, переводит. Старается. А Карелин так и свой английский подтягивает: время от времени читает и переводит сам с помощью Мирона. А тот целует его в кончик носа за каждый правильный перевод. — То, во что мечтатель верит, — как я верил, что мы с тобой будем вместе до конца, — растит, — как мы вместе строили наши отношения, — и она растёт из идеи, корень и стебель накрыты бетонной плитой, но цветок на волю из тени ползёт, — рассказывает он с улыбкой, вспоминая начало. Как был человеком, замурованным под бетон, спрятанным в мраморную статую, как Слава им загорелся и помогал выбраться, как вместе они росли. — И сколько подобных историй… — Столько империй, — отзывается Карелин, тянется к Мирону, чтобы поцеловать того.        Губы у Мирона вкусные. Сейчас — с кофейным привкусом. Иногда ещё бывают с винным. А с табачным теперь очень и очень редко бывают. Они решили вдвоём курить поменьше, только в какие-то особенные моменты.        Слава отрывается, а Мирон книжку кладёт на стол открытую. Карелин, как закладку, на нужную страницу кладёт полароидный снимок. Там они обнимаются с Шизей. И Мирон целует его в щеку. Любил он эту фотографию до жути. Да и книга особенная. Им нужно держаться вместе.        Что за несколько недель успело произойти у Славы? Много всего! Пришли результаты ЕГЭ. Он набрал по каждому предмету свыше девяноста баллов. Счастью пределов не было! С таким можно в Питер поступать, и шансы на бюджет есть! Всё, как и хотелось.        Да и в семье изменения — мама подала на развод сразу, как тело выписали из больницы. Тот такого поворота событий явно не ожидал! Но она гордо заявила, что выплакала из-за него уже всё, что можно и нельзя, и больше страдать не планирует. Слава за маму гордился. Она у него очень хорошая. И очень красивая! Как только с пальца кольцо пропало, так за ней уже стал кто-то с работы ухаживать. Карелин с расспросами не донимал: расскажет, когда захочет.        А они с Мироном снова съехались. Слава не ожидал, что мама разрешит, но она снова оказалась не против: «Слава, тебе восемнадцать лет, и ты не первый год показываешь себя самостоятельным, зрелым и рассудительным юношей. Ну разве я могу держать тебя дома, когда любовь тянет на этаж выше? Живите. Только в гости заглядывайте. Я стала чаще печь пироги!». И они часто заглядывали. И вдвоём, и Карелин иногда сам заходил, один, когда Мирон вис над своей методической работой. А Слава, по правде-то, думал, что у учителей отпуск все три месяца, а не только два!        Мирон, если быть честным, всю правду не рассказал. У него тоже за это время определённые изменения произошли! Он подписал заявление на увольнение по собственному желанию. Осталось немного доработать, и ему от Славы совсем не нужно будет отрываться.        Часто он работал из дома, не заходя на работу. Начальство было не против. Ну как, директору сейчас совсем не до него было! Директору бы с прокуратурой разобраться. Очень уж глупо было с его стороны трясти с Мирона деньги за счастье Славы — Фёдоров организовал ему сладкую жизнь. Он своё отмолчал, деньги отдал, Слава уже совершеннолетний, Светлана вот-вот будет в разводе с уродом, который такое долгое время терроризировал их семью. Теперь директор ничего и никому не сделает. А Мирон кое-как да восстановит справедливость для будущих поколений: он же сюда приехал грехи прошлого искупать, а не прощать всем и всё.        И если Светлане он об отданной директору сумме проговорился, то Слава об этом ничего так и не знал. И не узнает. А то злиться будет на директора, смущаться, что Мирон тратился. Поэтому лучше этот вопрос не поднимать. Меньше знает — крепче спит.        А спал Карелин очень крепко! Поводов для кошмаров уже совершенно не было. Рядом с ним всегда был Мирон, мама счастлива, сам Слава себя прекрасно чувствовал, а тело осталось на выцветающих страницах его биографии.        О маме ещё были хорошие новости. Врачи давали только положительные прогнозы. По их словам, если у Карелиной не случится больше сильных эмоциональных потрясений, то новых сложных состояний из-за сердца — не предвидится. А потрясений у неё не будет: всё самое шокирующее она уже знала. Так что Слава надеялся, что и новый мамин ухажёр додумается её беречь! Мирон Славу успокоил — на их стороне всегда будет козырь в виде Фёдоровского символа справедливости — швабры.        Да и в принципе, всё наладилось. Больше никаких нервов из-за ЕГЭ, аттестат почти на руках. Совсем немного дней осталось. И Светло в Питер зовёт, если уж не поступать, то хотя бы просто потусить.        У него всё тоже хорошо, вместе с Евстигнеевым. Из Хабаровска в Санкт-Петербург они возвращались вместе. Ванечка занимался культпросветом — тщательно бдел за тем, проникается ли его молодой человек искусством постмодерна. А Евстигнеев нашёл себе новую модель для проб новых объективов — Гришу, кота Светло.        Мирон часто говорил, что счастье заключается в любимом человеке рядом и ленивых объятиях под мурчание кота. Слава это знал — он никогда не чувствовал себя так хорошо, как в те минуты, когда Мирон обнимал его, целуя то в щеку, то в висок, то в скулу, то в плечико, пока на Карелинских ногах лежал и мурчал Шизя, получая заслуженные почесывания по мягкому пузику.        Единственное, что заставляло Славу немного нервничать, это переезд в Питер. Он столько грезил учебой в культурной столице, а теперь, имея все шансы поступить на бюджет, боялся бросать всё и уезжать в новый город. А если Мирон не особо-то и горит желанием возвращаться? А если он решит не ехать в последний момент? Как тогда быть?        Фёдоров и сам в последнее время совсем не трогал эту тему — точно не хотел думать о сборке вещей и поездке в другой город. Точно бы это что-то бы изменило в их отношениях. Слава долго хотел поговорить с ним об этом, но всё не находил нужного момента — точнее, каждый раз просто не находил в себе сил начать разговор, боясь ответа.        Сейчас Мирон, откладывая книгу, садится на другой стул, забирая с подоконника оставленную ещё вчера работу. Может, поговорить сейчас?        Но стоит Славе открыть рот, как Мирон поворачивает голову (точно чувствует, жук), заглядывая глазами в глаза. Какие же глаза у него красивые! Синие-синие. Слава даже не знает, с чем их можно сравнить. — Слав, принесёшь мне ручку со стола, пожалуйста? Я её зачем-то в комнату обратно отнёс, — вздыхает Мирон, беспомощно кивая на остатки работы. — Что? — переспрашивает Карелин, пытаясь осознать, о чем говорил Мирон. Слишком он его глазами залюбовался, из жизни немного выпал. — Принеси мне ручку, пожалуйста, — с улыбкой повторяет Фёдоров. — Я её в спальне на столе оставил. — А, — тянет Слава. — Да, конечно, сейчас.        Слава спешит в спальню, чтобы принести ручку. Солнечные лучи играют на книгах, гордо стоящих на полке, и на картине с Парфеноном в золотой раме. Ощущение было, будто бы солнце падало не из окна, а его золотые лучи и были изображены на картине. Красиво, жуть.        Слава забирает со стола ручку, но взгляд невольно хватается за то, на чем она лежала. Его невольно отбрасывает в прошлое, во много-много месяцев назад, когда под ручкой ровно также лежало то, что перевернуло его жизнь с ног на голову — конечно, в лучшую сторону. Сейчас под ручкой лежало два авиабилета. В Питер. В один конец.        Слава зависает, разглядывая билеты. Правда, что ли? Настоящие? Не розыгрыш? — Ты переедешь со мной в Питер? — раздаётся до боли родной голос, а руки Мирона крепко обнимают со спины. Он устраивает подбородок на Славином плече и с нежностью целует Карелина в укромное местечко между мочкой уха и скулой. — А мама? — тихонько спрашивает Слава. Нет, он согласен уехать, Карелин давно планировал это. Но надо как-то с мамой поговорить, что вот, уже билеты на руках, мы точно уезжаем. Не обидится ли она? — Мы с ней говорили. Она только рада, что в тебе так долго жило желание учиться там, а теперь эта мечта исполнится, — улыбается Фёдоров. — А квартира?        Мирона так очаровывали и умиляли такие вопросы Славы — вот он, прагматик. И то, и то, и то надо узнать, уточнить, продумать. Никаких внезапных поездок без подготовки! — Я же не продавал свою, когда уезжал сюда, — пожимает плечами Мирон. — У нас всё есть, — оповещает он Славу с уверенностью. У них действительно есть всё для счастливой жизни. — А твои попытки сбежать от прошлого? — не унимается Слава. Сам же хотел поговорить об этом, всё, теперь момент точно подходящий! — Зачем мне оборачиваться на прошлое, когда у меня такое настоящее? — спрашивает Мирон, крепче обнимая Славу. — И будущее. Наше с тобой будущее. — А то, что я люблю тебя, ты в курсе? — спрашивает Карелин, возвращая билеты на стол, а сам поворачивается, чтобы обнять Мирона в ответ. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — Вот этот факт, я, конечно, плохо рассчитал, — смеётся Мирон. — Но мы с этим что-нибудь придумаем, ведь я тоже очень люблю тебя.        И Мирон крепче сжимает руки в объятиях, прижимая Карелина к себе. Не отпустит уже. Никогда не отпустит. Он носом бледную шею чужую поглаживает, оставляя легкие, мелкие поцелуи. И внутри хорошо так. Тепло. От нежности разрывает буквально. И Славу тоже.        А их котёнок, гуляя по столу среди бумажек, пролил забытый на кухне кофе на поларойдный снимок, оставленный на страницах открытой книги.

На страницах истории Римской Империи.