Смурь

— Всё хорошо? — Всё в порядке, — раздражённо сказал Дилюк. — Продолжай. В последнее время он казался угрюмее, чем обычно, и у Кэйи нестерпимо чесался язык спросить, что случилось. Вся поза Дилюка — и покатые, острые плечи, и впалый живот, и ладони, которые он сжимал так, что мог навредить себе — говорила о его неприязни. Кэйя принялся расшнуровывать сорочку Дилюка с необыкновенной для себя копотливостью. — Кажется, ты сегодня не в духе, — пропел Кэйя. Дилюк пробормотал под нос что-то — Кэйе не удалось расслышать, к своему сожалению, — и, подтолкнув его, попросил пошевеливаться. У него были распущены волосы. Он был очень красив. Кэйя не сдержался и погладил его подбородок. — Перестань, — Дилюк не смутился, но, должно быть, был близок — Кэйя знал, как действует на него спонтанная ласка. — Ты сегодня такой медлительный, словно… Он замолк. — Словно что? — Если тебе не хочется, то мы можем не продолжать. Кэйя улыбнулся, затем, не выдержав, расхохотался. Он мог вжаться лицом куда-нибудь между бёдер Дилюка, чтобы тот перестал надумывать глупости, мог погладить его колени — Дилюк это очень любил — или даже поцеловать в укромное, мягкое место за ухом. Вместо этого Кэйя просто стянул сорочку с тела Дилюка. Дилюк издал тихий вздох, отвернувшись к окну, — так он открывал шею, и Кэйя поцеловал её. И ещё. И ещё. Она была бледной, очень тонкой, солёной, как глоток моря. Ему очень хотелось, чтобы Дилюк издал снова какой-нибудь удивительный звук. Кэйя положил ладонь ему на бедро, не изменяя привычке спрашивать разрешения, — только так, осторожно и коротко, он мог подобраться к Дилюку ближе, чем кто-либо — и, когда не встретил сопротивления, мягко погладил его пах сквозь пижамную ткань. Он по-прежнему был нетвёрд. Кэйя дёрнул бровью и всмотрелся в его отвернувшееся лицо — Дилюк покраснел, словно яблоко, но ничего не сказал. Кэйя наклонился, чтобы поцеловать его веки. — Ты отстранённый, — бросил Кэйя, как будто его это не задевало, — о чём ты задумался? — О том, чтобы ты поторапливался, — сказал Дилюк и зажмурился, и Кэйя поцеловал его снова. — Хорошо, — сказал Кэйя с лукавой улыбкой, — тогда приоткрой рот. Дилюк моргнул, но послушался. У него был влажный, горячий рот; Кэйя засунул два пальца — указательный и большой — и Дилюк сомкнул губы, посасывая его пальцы так, что из уголка начала течь слюна. Покорность Дилюка в эти скоромные, непристойные моменты вызывала в Кэйе не то удивление, не то вожделение. Он сглотнул. С таким же успехом он мог наглотаться углеводородного коктейля и броситься в пламя. Дилюк заметил в нём это странное выражение и ухмыльнулся. — Так быстро сдаёшься? Он говорил совершенно нечленораздельно, и Кэйя мстительно сжал его язык двумя пальцами — это был мягкий, шероховатый язык. Он был тёплый. Кэйя от досады едва не сжал бёдра. Дилюк по-своему воспринимал его действия, а потому высунул язык наружу, чтобы Кэйе было легче ласкать его. Кэйя неровно вздохнул. И, когда Дилюк прикрыл веки, подобравшись и покрывшись мурашками, словно прозяб, Кэйя погладил этот язык от корня до самого кончика — собирая слюну и вытирая ее о ключицу Дилюка. Он был обнажён лишь до пояса и не утруждался снятием своих невыносимых перчаток. Он, наверное, с ними просыпался и спал. — Вот так, — сказал Кэйя, — будь послушным. Дилюк вспыхнул, оттянул его плечи назад — а затем притянул ближе, положив руки, обтянутые перчатками, на лопатки. Кожа Кэйи была очень горячей. — Сними рубашку, — сказал Дилюк и вытер мокрые уголки губ. — Мне не нравится, что ты одет до последнего. — Как пожелаете, мистер Дилюк. Дилюк зашипел под нос, словно кошка, и раздел его сам: расстегнул пуговицы, потому что Кэйя даже это считал за прелюдии, развязал узел на пижамных узких штанах. Кэйя перехватил его руки и сжал. Дилюк дёрнулся. Беспокойное, нездоровое чувство, растущее, словно косточка дерева, вызывала в Кэйе сомнение, более того — и тревогу. — Что такое? — Можешь посмотреть на меня? Это, стало быть, было лишним — на его вопрос Дилюк вдруг закрылся, приподнялся, подтянув под себя колени; он был похож на сирену, выброшенную на берег волной: обнажённый, с копной красных, косматых волос. Лицо его сделалось хмурым. Кэйя по-прежнему не научился читать его, хотя полагал, что знал о нём, этом неприветном, молчаливом лице, почти всё. Дилюк нашёл на тумбочке резинку и стянул волосы в неуклюжий пучок. — Обязательно задавать столько вопросов? Я тебя и так едва выношу, теперь ты ещё и глумишься. — Я не глумлюсь, — сказал Кэйя. — Ну конечно же, — Дилюк вжался лицом в его голую грудь и, укусив чуть выше соска, тут же лизнул это припухшее, покрасневшее место; он торопился, подумалось Кэйе с ужасающим раздражением, но противиться его инициативе не стал. Дилюк перевернул его на спину, на подушку, на которой до этого лежал сам — и погладил член Кэйи, высвобождая его из-под трусов. Было бы лучше, если бы он оставил свои волосы неаккуратными и распущенными, и было бы лучше, если бы он проявлял хоть какое-то подобие наслаждения. Кэйя заправил прядь, выбившуюся из пучка, обратно за его ухо. Дилюк сцепил зубы — по линии его челюсти было сложно сказать, злился ли он или у него просто испортилось настроение. Не стоило ничего спрашивать. Дилюк ненавидел, когда неусыпное желание Кэйи задавать вопросы, на которые Дилюк не хотел отвечать, появлялось в самый неподходящий момент, и, глядя на него снизу вверх, Кэйя вдруг осознал, будто это было самой лёгкой загадкой на свете. Вот что: Дилюку, похоже, осточертело смотреть на него. Вот что: когда они оставались вдвоём, Дилюк никогда не встречался с ним взглядом. Кэйя нашёл его руки — всё ещё в толстых, тугих перчатках — и прикоснулся губами. Это не было поцелуем. Это было горьким, мучительным сожалением.