Feathers

       Осознать себя, привалившись спиной к стволу хвоща-переростка вместо компьютерного кресла, было по меньшей мере странно. Куда более странным был душный влажный воздух, пропитанный тяжелым запахом крови с легкими оттенками пороховой гари. По открывшимся глазам резанул красный луч восходящего солнца, заставив зажмуриться и отвернуться, головная боль лишь добавила остроты ощущений. Проморгавшись и проругавшись, обнаружил себя на какой-то откровенно раздестроенной аллее, по обеим сторонам которой стояли ресторанчики, сувенирные лавки и прочая туристическая ересь, щедро усыпанная дырками от пуль, подпалинами от взрывов и изрядным количеством человеческих тел в разной степени разорванности и целости. Гирлянда кишков, украшающая вывеску DinoPizza, была уже слишком: меня вырвало на месте.        Рвало долго, до боли, до рези в животе и желтых пятен перед глазами. После спазмов, покачиваясь, заплетаясь в собственных, одетых в плотные джинсы ногах, побрел вперед, ища свободное от ошметков и гильз место, чтобы сесть и перевести дух. Остов раздавленного чем-то массивным прогулочного автомобильчика пришелся кстати, приютив мое шокированное тело, позволяя собраться с мыслями. На периферии зрения мелькнули несколько мелких юрких теней, метнувшихся от одной бесформенной кучи мяса к другой. Инстинктивно сжавшись, присмотрелся повнимательнее, но отблеск света на перламутровых перьях успокоил: наверняка какие-то местные птицы жрут халявную еду, пока она не сгнила. Ну и отлично, в тропиках мясо гниет быстро, через несколько часов все, что не сожрут, будет смердеть хуже, чем помойная яма с пачкой дрожжей. Легкий порыв ветра качнул кроны, бросая блики на кровь, гильзы и то, что в утренних сумерках рассмотреть было нельзя: перья. Особенно много их было рядом с верхней половиной мужчины в пижонском мотоциклетном жилете, сломанных, испачканных в крови, пучками торчащих из оторванных кусков кожи. Рядом с изломанной рукой трупа валялся армейский М4, а из карманов жилета торчали два магазина к автомату.        Содержимое кишечника, смешанное с кровью, воняло невыносимо мерзко, но, учитывая наличие птичек, способных перекусить человека пополам, мне был нужен этот М4, потому, стиснув зубы и подавляя рвотные позывы, я все же обыскал пижонистое мясо на предмет полезностей. Ничего, впрочем, кроме двух полных магазинов к автомату, раздавленного энергетического батончика и кликера для собак я не нашел, разве что татуировку на левом предплечье.        — «Eyes on me…» — Бездумно щелкнув кликером для проверки, прочитал я заляпанную кровью надпись на покрытой трупными пятнами коже. Глаза на меня? Что это за хрень? Он что, был поехавшим нарциссом-кинологом? Страдал от недостатка внимания? Щебечущий стон и шевеление за стеклом разбитой витрины буквально бросили меня к стене: тело само забилось в угол между двух ларьков, дрожащими руками перезаряжая мое единственное оружие. Большой палец сам, как в тире, три раза щелкнул по кнопке forced forward*, исполняя вбитые инструктором шаги. Ну что же, теперь я хотя бы мог побрыкаться. Странный стон, к которому в этот раз примешался еще и скрежет разбитого стекла, повторился вновь, только громче. Отлипнув от угла, аккуратно прополз по стеночке к разбитому окну и заглянул во тьму кофейни.        Разгромленная барная стойка, сломанные стулья, разбитые стаканы, несколько тел… Лишь в дальнем углу свет проникал через провалившийся потолок, освещая пол, пятна крови и силуэт странной птицы с непропорционально большими для птицы ногами, толстой шеей и большой головой. Именно эту голову существо и пыталось поднять, всякий раз со стоном роняя обратно на усыпанный мусором и залитый кровью пол. Три глубоких борозды содранной кожи и порванных мышц украшали левый бок этой странной птицы, испуганно поджавшей свои непропорционально маленькие для ее трех с половиной метрового тела крылья. Желтый глаз с вертикальным зрачком метался в глазнице в поисках пути к спасению.        — Что ты, нахрен, такое, а? Страус-мутант на стероидах? Хотя, если ощипать, сойдешь за динозавра… — Щелчок снятого предохранителя был удивительно громким в тишине разбитого парка аттракционов, и в то же мгновение взгляд подозрительного пернатого буквально приклеился к переводчику огня. Открыв зубастую пасть, раненое нечто хрипло чирикнуло, в звуке явственно слышались нотки непонимания и боли.        — Подожди, так ты что, дрессированное? — Не сводя ствола со странного животного, потянулся в карман за кликером. Ну да, логично: в первый раз оно дернулось после того как услышало щелчок кликера, когда я бездумно игрался с ним, читая…        — Eyes on me! — Два громких щелчка, и животное буквально инстинктивно подняло голову и повернулось на звук. Охренеть, точно дрессированное!        — Погоди, так тот парень, выходит, был твоим дрессировщиком? Так? Значит, ты не пыталось его сожрать, а, наоборот, защищало его от того, что нанесло тебе эти раны? — Задав самому себе эти глупые вопросы, сделал несколько шагов ближе, все еще держа сжавшееся в комок и угрожающе распушившее перья на кончике хвоста существо на прицеле: раз дрессированное, значит нужно спасать. Ужас, злость, испуг и недюжинный разум, все это странным образом читалось в огромных желтых глазах, следящих за каждым моим движением. На удивление, страха у меня не было, только некое волнение и интерес: не каждый день сталкиваешься с неизвестным, притом лицом к лицу. Скорее всего, тогда я просто не знал, на что способна эта птичка. Сделав еще один шажок поближе, я аккуратно вытянул левую руку вперед и успокаивающим голосом заговорил:        — Тссс, тише, пернатое, тише, сейчас я осмотрю твои раны и поищу аптечку, раз ты такое хорошее, что защищало хозяина до последнего. Ты молодец, ты выжило, а я помогу тебе дальше. — Рывок морды вперед был едва заметен, настолько быстр он был. Благо, кусачую птицу слегка повело, и вместо откушенной кисти рука скользнула по удивительно мягкому пуху. Отпрянув назад, выругался:        — Ну еб твою мать, жопа ты в перьях, как мне с тобой работать, если ты все время пытаешься меня убить? Ты же сдохнешь так, бля… — Последнее слово заимело ошеломительный эффект: разбушевавшееся существо снова сконцентрировалось на мне, а не на способах моего убийства и дальнейшего устранения из реальности. «Бля», какое странное имя! Англоязычные его не знают, разве что…        — Блю? Ты ведь Блю, так? Ты девочка? Хорошая девочка! — от резких движений раны разошлись, кровь заструилась по перьям и шар из клыков, когтей, перьев и еще раз когтей, среди которых выделялись два огромных серпа на каждой из лап, начал стремительно слабеть. Каждый вдох давался явно тяжелее предыдущего, и, в конце концов, глаза закатились, голова грохнулась на пол. Лишь тяжелое, хриплое дыхание выдавало то, что птица еще жива. Оглядев помещение, замечаю надпись на покосившейся двери «staff only», а на стене за ней ящик с красным крестом, нанесенным светоотражающей краской: ресторанная аптечка.        Облазив окружение на предмет поиска, куда бы спрятаться самому и перетащить новую подопечную, учитывая возможное наличие очень злых существ, способных угробить вооруженного человека и его стаю ручных монстриков, чьи два растерзанных трупа нашел в развалинах выставочного центра, посвященного, почему-то, динозаврам. Рядом с выставочным центром нашелся вход в медицинскую лабораторию, из которой все самое ценное уже вывезли, но осталось множество полезных мне вещей, вроде разных лекарств, компьютеров, и, главное, резервных генераторов с топливом почти на полгода работы в полную мощность! А на крыше еще были и солнечные панели…        Перевязка оказалась той еще проблемой: в Блю было килограммов семьдесят, может чуть больше, что для зверя ее размеров было очень мало и в очередной раз подтвердило догадку о ее принадлежности к птицам, а еще она пришла в сознание снова, и, хоть и ослабла, но успела несколько раз меня весьма сильно зацепить когтями, успокоившись лишь после нескольких щелчков кликера, куска свиной ноги из барбекю ресторана и ее собственного осознания того, что я ее лечу, а не нападаю. Кое-как, с моей помощью, ей все же удалось встать на ноги, а дальше мы вместе, спотыкаясь на ошметках, обломках, осколках и гильзах побрели в новоприобретенное укрытие. Лишь возле самого входа взгляд зацепился за откушенную ступню, одетую в модную туфлю на высоком каблуке, в паре метров от нее лежал, зажатый в откушенной женской кисти выгоревший красный фаер. Видимо, помощь не пришла…        Тело Блю было практически невесомым для своего размера: я не знал ничего, что было бы живым и имело при этом столь легкие кости. Я вообще не знал ничего, что было бы похоже на новую знакомую, кроме, опять-таки, динозавров. Но каким боком тупые лысые ящерицы относятся к явно теплокровной, достаточно умной, чтобы гулять в толпе без намордника и ошейника, стайной тварюшке вроде Блю, мне опять же было неизвестно. Может, лаборатории прояснят этот казус?       Прояснили, но легче от этого не стало: Блю действительно оказалась динозавром. Весь остров, на котором находился комплекс, раненая кусачая хрень, трупы и ваш покорный слуга, был чем-то сродни заповеднику воскрешенных из небытия динозавров, скрещенному с лабораториями по их изучению, дрессировке и контактным зоопарком. В собственно той лаборатории, где прятался я и Блю, и выводили этих самых «велоцирапторов», стайных хищников, из секвенированного генома некоего дейнониха, с примесью других видов, и, в том числе, как сказано было в докладной записке, «генов высших приматов, ответственных за социальные связи и эмоциональный интеллект». Естественно, сделано это было по заказу армии США, приславшего некоего сержанта** Оуэна Грейди, до того руководившего подобными экспериментами с дельфинами и каким-то видом волков, тоже вытащенным обратно из вымирания. В первом концепте этих вот рапторов хотели таки сделать лысыми, а потом сели, подумали и поняли, что в тропиках так им будет чуть лучше, а вот зимой или осенью бедолаги просто замерзнут насмерть, потому перья оставили. Дочитав остальные лабораторные отчеты, густо загаженные латынью, вырубил свет в комплексе, кроме ничего не жрущих светодиодных ламп, и пошел искать себе пропитание.

***

       Блю всегда представляла себя частью Стаи, частью чего-то большего. С самого ее рождения, сколько она себя помнила и осознавала, ей было предопределено место в стае, место возле ее Вожака, существа, составлявшего для нее основополагающую часть ее мира. Чарли, Дельта и Эхо появились позднее, и чем старше она становилась, тем сильнее и сильнее отдалялся от них четверых тот, кто должен был защищать их и вести: Оуэн. Блю отлично помнила те времена, когда он не прятался от них за толстыми стальными ветками, когда еще не пах страхом и другой, чужой самкой, когда не убегал от них, сбрасывая свои обязанности на другого, темного человека и его стаю слабаков, дрожащих от ужаса при одном виде ее четверки, когда не позволял странным белым двуногим, пахнущим грозой и сталью, причинять им боль.        Куда худшим откровением для Блю было то, что ее вожак бросил их наедине со странными людьми, пахнущими смертью, смолой и огнем ради другой стаи, которую прятал от них. В конце концов, когда Большой Раптор заявила свои права на место вожака и приказала убивать всех, вера Блю в силу Оуэна и людей была подорвана.       Однако, оказалось, что люди умеют не только убегать, и их четверка серьезно поплатилась за это: их осталось трое. А потом оказалось, что Оуэн вызвал на бой Большого Раптора, защищая свою другую стаю и ту, другую, чужую самку. Блю, не задумываясь, вступилась за человека, но он оказался слишком слабым, чтобы защитить их и свою стаю, слишком слабым, чтобы защитить даже себя: Большой Раптор сожгла живьем Эхо, разорвала Чарли, а вожак лишь прятался от нее за деревьями и стенами, изредка стреляя в ту, которой бросил вызов, рассчитывая, что Стая сделает дело за него. И когда стены кончились, Блю, не раздумывая, приняла на себя удар чудовищной лапы, до последнего защищая того, кто должен был прикрывать ее и своих детенышей, но лишь на несколько десятков секунд отсрочила его конец ценой, как она тогда думала, своей жизни.        Чужая самка, на удивление, тоже пожертвовала собой, выманив Тирана из ее гнезда, но не успела убежать: люди не умеют бегать как рапторы, особенно самки, с их странными копытами вместо нормальных пальцев и когтей. Впрочем, ее бывшего вожака это не спасло: он умер, пытаясь засунуть в себя свои же внутренности, выпавшие, когда его перекусили пополам. Последнее, что видела Блю, была Тиран, тащившая Большого Раптора к воде, от которой разило смертью и кровью. Дальше была только темнота, боль и запах уже ее смерти, подступающей к ней ближе и ближе. Чудом она смогла забиться в угол, где и готовилась встретить свой конец, надеясь лишь на то, что никто из падальщиков не начнет жрать ее живьем.       Новый человек появился внезапно, она даже не слышала его шагов до тех пор, пока его тихий голос не произнес столь знакомую ей команду «Подчинись», подкрепленную щелчком, обозначающим приказ Вожака. Ее тело отреагировало отдельно от почти угасшего сознания, подняв голову, пока она пыталась понять, что вообще происходит, и почему не все люди убежали от Большого Раптора, он нашел ее. Человек знал ее имя, он хотел, чтобы она ему подчинилась, не пах страхом и говорил на странном, певучем языке.       Человек был полезен: он помог ей, накормил, зализал раны и оттащил в свое логово, что было признаком доверия, но при этом не оставляя попыток ее подчинить. И это ее окончательно взбесило: слабый, трусливый человек опять претендует на роль вожака, опять пытается использовать ее в своих целях, чтобы кого-то убить. Люди, особенно их разновидность, носящая длинные белые балахоны и куски тряпки на лице, только для этого и выращивали ее сестер и ее саму. Блю знала это, она еще в первый год начала понимать язык, называемый людьми «английским». Правда, кто такие эти «английцы», и почему их именем назвали способ общения, Блю так и не смогла понять: сидя в вольере пятьдесят на пятьдесят метров сильно много и не поймешь. Она вообще мало что понимала, кроме того, что создана людьми, чтобы развлекать их детенышей и убивать детенышей и самок их врагов. Ее такая судьба не устраивала.       Потому она решила убить этого последнего человека, и начала медленно претворять свой план в жизнь, ведь когда последний человек на острове умрет, никто больше не заставит ее жертвовать здоровьем и жизнью своей стаи ради чьих-то амбиций, и ее мертвые товарки будут отмщены. Блю очень старательно притворялась бессознательной, вылезая из странного мягкого гнезда, куда ее поместил ложный Вожак, когда он уходил на охоту, и тщательно вымеряя возможности для атаки: хищница не любила убивать медленно, стараясь кончить добычу одним точным и выверенным прыжком, вогнав оба когтя в мягкое податливое тело и разорвав зубами артерии, да и ее состояние не способствовало длительной борьбе. На третье возвращение человека с охоты все было готово: Блю даже передвинула диван, чтобы стартовать не со скользкого кафеля, а изначальный толчок получить, вогнав когти в податливую ткань. Ее цель, слабая, беззащитная, уставшая после охоты, стояла возле входа в логово, когда Блю совершила свой лучший из возможных для ее состояния прыжков.

***

      Вернувшись домой после очередного забега по острову, состоящего, в основном, в сборе всяческих замороженных и консервированных продуктов для меня и мяса для моей подопечной, я едва успел скинуть найденный в раздавленном гелендвагене армейский рюкзак, как услышал тихий скрежет когтей по кафелю. В следующую секунду серо-зеленое тело распласталось в прыжке. Замешкайся хоть на секунду, то получил бы разорванное горло и два десятисантиметровых когтя в грудной клетке, а так мой кулак с зажатым в ней магазином прилетел куда-то в район виска динозавра, лишь когти ее передней лапы зацепили мой живот, скользнув по кевлару легкого бронежилета. Нападающая же всей своей массой влетела в стену коридора, а еще через мгновение ее шея уже очутилась в простом и банальном удушающем захвате.       Следующие несколько минут можно описать только одним словом: безумие. Пойманный динозавр брыкался, рвался, несколько раз впечатывал меня в стены и пол, а я лишь до боли, до судорог сжимал руки и ноги, стараясь только не слететь, четко понимая, что второй ее прыжок точно не переживу, да терпеть боль. В конце концов, то ли от слабости после ран и кровопотери, то ли от удушья, Блю все же сдалась: ее мышцы обмякли на мгновение, позволяя мне буквально вывернуть ее тело в дугу. Мощные задние лапы беспомощно метались в воздухе, все семьдесят килограммов чистейших мышц и жил вырывались из всех сил, но ее главное оружие, ноги и челюсти, были для меня неопасны, а глубокие вдохи превратились в хрипенье сдавленной трахеи, а я все сжимал и сжимал захват, благодаря свое спортивное прошлое и двенадцать часов тренировок в неделю.       В конце концов нападающая сдалась окончательно, обмякнув в моих руках, лишь огромный янтарный глаз смотрел на меня с мольбой и все возрастающей паникой, когда она поняла, что разжимать хватку я не собирался. Лишь после долгих трех вдохов я начал медленно расслаблять мышцы, позволяя поверженной самке динозавра дышать. Стоило мне отпустить захват, как побежденная хищница издала очередной странный полуклёкот-полувсхлип, перевернулась на живот, подползла поближе и заурчала, почти как большая домашняя кошка.        — Блю, «Глаза на меня»! — Тело раптора от моих слов буквально пробила какая-то экстатическая дрожь, глаза, мутные от недостатка кислорода, подернулись поволокой и она всеми конечностями вцепилась в мою одежду, буквально взгромоздившись сверху, но уже не ради убийства, а лишь в упор разглядывая меня своими огромными янтарными глазами, полными чего-то, что я не мог тогда понять. Наверное, именно в ту секунду родилась наша странная связь. Я же, осознав, что победил, зашелся захлебывающимся, истерическим смехом, кашляя и хрипя пересохшим горлом:        — Ахахахаха, ебаный ты господь, аааа, сука, я жив, черт, я боролся с ебаным динозавром и победил, ахахакх-кх… Господи, Леха, видел бы ты меня сейчас, ахахкх-ххрр-кх. — Отсмеявшись и откашлявшись, зарылся носом в шею Блю, вдыхая запах перьев, крови и чего-то сладкого, явно и несомненно женственного. Та, в ответ, заурчала громче, к урчанию добавились новые нотки, а хвост, до того вытянувшийся на полу, обвил мою ногу. Сам не заметив как, очутился целиком в объятьях хищной динозаврихи, еще несколько минут назад пытавшейся пустить мне кровь. Но сейчас приятное тепло нежных перьев и все те килограммы мышц, жаждавшие моей смерти, ощущались комфортнее толстенной тяжелой перины из гусиного пуха, под которой любил засыпать в доме моей бабушки в раннем детстве. Уставшее тело даже не приняло во внимание то, что лежит на твердом кафельном полу и начало постепенно отключаться, лишь ноющая от перенапряжения правая рука подтянула теплое тело поближе, устроив большую голову поудобнее на моем плече.

***

      Каково же было удивление Блю, когда вместо треска и хруста проламываемых ребер она получила не самый сильный, но ошеломляющий удар, заставивший ее потерять на секунду ориентацию в пространстве. А в следующее мгновение она влетела в невероятно твердую стену, мир взорвался болью и огнем. Еще больше раптор удивилась, когда человек, вместо того, чтобы схватить стреляющую ветку ее бывшего Вожака или выхватить острый накладной коготь, болтающийся у него на боку, прыгнул на нее с голыми руками!       Хищница и подумать не могла, что человек вообще способен сражаться голыми руками! Более того, с ней, убийцей, которую люди боялись как огня! Попытки скинуть ошалевшего человека, зачем-то схватившего ее за шею, успехом не увенчались, и после нескольких минут борьбы Блю с ужасом поняла, что задыхается, что безобидный, беззубый и безоружный, казалось бы, двуногий, медленно, с ужасающей методичностью автомата душит ее, и что она почти ничего не может ему противопоставить! После очередного рывка мышцы сдались на мгновение, и, казалось, хуже уже быть не может, как оказалось, что может: сильные ноги обвили основание хвоста и человек ее буквально вывернул, до безумной боли, хруста позвонков и агонии защемленного хвоста, после чего добил окончательно, перевернув на спину и подставив ее уязвимое открытое брюхо и клоаку всем.       После такого Блю сдалась окончательно, понимая, что ее убивают самым позорным и жестоким способом, не оставляя даже шансов на спасение. И последним, что она увидит, будет белый кафель и плоское лицо человека, искаженное в оскале, буравящее ее в упор парой безжалостных серых глаз. Тело обмякло, бессильное без живительного кислорода, сознание угасало, но случилось чудо: хватка разжалась, позволяя вдохнуть тогда, когда до грани осталось совсем немного, лишь несколько ударов сердца. Эйфория от того, что она все еще жива накатила разом, вместе с инстинктивным пониманием, что у нее есть новый Вожак. Вожак, который не просто не убежал, а победил ее голыми руками.       Новый приказ подчиниться, произнесенный сорванным в бою голосом, заставил все ее тело, от кончика хвоста до самых маленьких чешуек на носу, сжаться в единый дрожащий комок удовольствия и предвкущения. В эту секунду Блю решила, что сделает все возможное, чтобы удовлетворить малейшее желание ее Вожака, и тот, как будто понимая ее чувства, начал делать то, что люди делают в моменты радости и удовольствия: смеяться. Руки снова схватили ее шею, притянув поближе, Вожак зарылся лицом в ее перья, сделал несколько вдохов, запоминая ее запах, а потом… Уснул. Дождавшись, когда его дыхание выровняется окончательно, заботливая самка аккуратно схватила острыми зубами лямки одежды и потащила своего человека в их общее гнездо, останавливаясь и убаюкивая каждый раз, когда он начинал ворочаться.

***

       Я подозревал, что моя хищная соседка весьма умна, но весь ее интеллект я оценил уже на четвертый день утром, когда проснулся, лежа на диванчике в коридоре. Все тело болело как сумасшедшее, правый висок пульсировал болью в шишке, а на груди лежало нечто тяжелое. Протянув ноющую руку, наткнулся на мягкий пух и удивительно нежную на ощупь чешуйчатую кожу пальцев передних лап динозаврихи. Блю, в ответ, лишь ткнулась челюстями мне в лицо, довольно заурчав.        — Так это ты меня на диван перетащила, да? Может, ты еще и кофе в постель носить умеешь? Во смеху то будет: динозавр, несущий в зубах поднос с кофейником, чашкой и свежим круассаном! — В следующую секунду стало не смешно: раптор убрала голову с моей груди, но лишь затем, чтобы положить вместо нее обескровленную и криво выпотрошенную тушку чего-то, отдаленно напоминающего индейку, только с зубастой пастью и когтистыми передними лапами вместо крыльев. Повернув голову набок, хищница преданно уставилась мне в глаза, довольно чирикнув. Охренев, я шокированно прошептал:        — Нихрена ж себе кофе юрского периода, дьявол, а я уж хотел про утренний минет пошутить… — знал бы я тогда, молчал бы про минет. А Блю, не получив ожидаемой ею реакции, отпрянула назад, будто ее ударили. Господи, да что с ней не так, не может же она понимать меня! Она ведь всего лишь животное, да? Это ведь как кошка, приносящая мертвых мышей хозяину? Не может же быть…        — Тише, Блю, тише, ты хорошая девочка, ты сделала все правильно. Просто я не привык к такому… — Она убежала, даже не дослушав, что я сказал, лишь перья на кончике хвоста мелькнули в проеме автоматической двери. Нет, это все бред. Горячечный бред, я просто долбанул слишком много бутирата в клубе, и валяюсь на лавочке под подъездом, заблеванный, задыхаясь, а это все просто глюк моего умирающего мозга. Не могут динозавры так себя вести. Не могут они понимать эмоции, чувства, они даже существовать не могут! Нужно проснуться, сделать что-то, чтобы прекратить этот бредовый полукошмар. Об стены меня уже били, царапали, я уже спал, всего три раза за четыре дня, потому остается единственный способ прекратить это: умереть. Тогда я точно проснусь опять в своей постели, включу ноут, залью апдейт на гитхаб и поползу в человейник, снова на работу. Подальше от всех этих смердящих трупов, грязи, вечного страха каждого шороха и слишком человечных динозавров.       Так, чтобы перерезать себе вены надежно, нужна горячая ванна, в лабораториях есть только душ, утонуть я не могу, с детства возле моря, разве что с бетонным тазиком на щиколотках… Застрелиться? Так вдруг промажу мимо важных частей мозга и останусь парализованный валяться аж пока не умру от голода, жажды или еще чего. Нет, хрень, нужен надежный способ, вроде повешения! Мои истеричные метания прервал скрип когтей по кафелю и звук чего-то тяжелого, перетаскиваемого через порог. Выглянув в коридор, я обомлел: Блю тащила через дверной проем нечто, что было размером едва ли не больше, чем она сама, кряхча от натуги и явно припадая на правую ногу. Услышав мои шаги, она развернулась в узком проеме, привалилась боком к стене в изнеможении и с явной гордостью и удовлетворением во взгляде уставилась на меня выпачканной в крови мордой, окинула взглядом огромную тушу добычи и довольно ухнула. Отбросив веревку, которую бездумно крутил в руках, я на негнущихся ногах подошел к охотнице, грохнулся на колени и обнял: за одно утро мой мозг сломался дважды.        — Умница, Блю, умница… Ты умница… Кто же знал… — мне было плевать на то, что раптор пачкает меня кровью, плевать на тяжелый металлический запах смерти, плевать на все это безумие, главным было осознание того, что под перьями, чешуей, мышцами и костями скрывается такое же разумное существо, существо, нуждающееся в понимании, поддержке и внимании. В прошлом я уже совершил несколько ошибок, уже предал того, кто нуждался во мне, и пожал результат своих поступков. Еще раз я так не ошибусь, нет уж, спасибо… Встав, я потащил оказавшуюся тяжелой тушу в криокамеру, которую решил приспособить под холодильник, попутно примеряя, какую бы часть пустить на шашлык, даже не подозревая, что вчера как никогда был близок к тому, чтобы быть сожранным живьем. Блю же шла впереди, радостно виляя хвостом и слегка прихрамывая, пригнув морду к земле. Странное чувство, похожее на легкое опьянение, преследующее меня с прошлого вечера, только усилилось. Интересно, это моя соседка на меня так действует?

***

      Человек, ее Вожак, был одинок, как и она сама. Одинок не так, как обычные люди, которые всегда без умолку трещали о всяких бесполезных для нее вещах вроде размера таза и желез для вскармливания потомства их альфа-самок, пиве и чрезвычайно быстрых машинах под названием «автомобили» когда она и ее стая вели себя тихо, в остальное же время поливая их матом, иногда не контролируя даже собственные тела от ужаса. Одиночество же вожака было всепожирающим, полным и абсолютным: кроме него на острове не осталось людей. Может быть, что птеродактили, истребившие больше людей, чем все остальные жители парка вместе, сейчас добивали последних выживших на этом самом «материке», куда они так бежали. А остальные рапторы, кроме нее, навеки осталась на площади, их разбитые и обгоревшие кости только вчера окончательно растащили мелкие пернатые падальщики: они оба с человеком были одни, он доказал ей свое право быть главным, и потому им нужно было сформировать настоящую стаю.       Вожак все время пытался за ней ухаживать: говорил с ней, пел странные песни, носил ей еду, даже охотился с ней, с каждым днем все лучше и лучше применяя стреляющую ветку со странным названием «винтовка». Это должна была быть ее обязанность: старшая самка стаи кормит самца, самец защищает их гнезда. И Вожак лишь один раз пренебрег ее добычей, явно не соответствующей первому совместному обеду: ни один уважающий себя охотник не посчитает компсогнатуса за подарок, скорее за оскорбление. Но откуда взяться ее гнездам, если человек не покрыл Блю?       Правда, ему на руку играло то, что Оуэн был вообще не заинтересован ни в чем подобном: от него пахло сексом только тогда, когда он виделся с чужой самкой, считавшей их не более чем «тупыми ящерами, лишенными чувств и мыслей». Нынешний же Вожак впервые захотел ее в то утро после их схватки за место в стае. И с тех пор его желание только усиливалось и усиливалось. Он все чаще и чаще зарывался носом в перья на шее, вдыхая ее запах, наслаждаясь им. Более того, через семь ночей он начал включать ей обучающие видео по спариванию людей. Сначала это были явно продвинутые практики, для опытных самцов и самок: Блю даже не поняла, что это такое, только потом сопоставила происходящее на экране и событие под названием «тройничек с лесбухами», о котором рассказывал Барри, друг Оуэна и его вечный соперник за место вожака.       На следующие сеансы, начинавшиеся обычно на закате, человек включал нечто куда более простое и понятное, но Блю все еще не могла понять, что должна делать: она и человеческая самка имели в общих чертах только пол и двуногость. Ни желез для вскармливания потомства, столь любимых людьми и принимавших большое участие в процессе спаривания, ни голой кожи, ни волос, только перья, когти, зубы и клоака между ног, из которой Блю одновременно и справляла свои естественные нужды, и должна была откладывать яйца. Как подсказывали инстинкты, прорывающиеся в виде снов, у самца тоже должна быть такая же клоака, которыми они должны «поцеловаться», и на этом все. Возможно, для других рапторов это и справедливо, но люди устроены совершенно иначе…        А ее Вожак не сдавался и к концу второй недели в основном перешел на совсем базовые вещи для детенышей: персонажи были нарисованные, говорили писклявыми голосами и большую часть экранного времени показывали сам процесс подвода к сексу, неизменно состоящий в купании голышом на горячих источниках и игр самки человека с половым органом самца. Иногда самец инициировал переход игр в сам процесс оплодотворения, иногда же в страхе убегал, если самка сделала что-то не так. Вот тогда то Блю и приободрилась: где горячие источники она знала, да и с языком управляться умела, вылизывая кости до блеска. Ведь ей нужно просто все сделать хорошо, как настоящей «хорошей нее-чан», а об остальном позаботится ее Вожак. Подождав день сбора припасов, она решила действовать…

***

      Бежать через лес, задыхаясь под тяжестью снаряжения, было безумно утомительно. Однако, тяжелое дыхание за спиной и гулкие удары когтей по корням деревьев подстегивали вперед, не давая и мгновения передышки. Слева вылетело стремительное тело, взмахнувшее когтистой лапой-крылом в попытке сбить меня с ног, я кувыркнулся вперед и влево, буквально подсекая ноги не ожидавшего такого трюка динозавра. Мы вдвоем покатились по поляне, налетая на редкие камни, скрытые травой, вцепившись друг в друга, как утопающие. Рюкзак, набитый одеждой и сухпайками, добытыми в аванпосте охраны, смягчил мой удар о ствол сосны, а вот инерцию пернатого тела почти в центнер пришлось гасить уже моим ребрам. Как только ничего не сломалось? Задыхаясь после быстрого бега, я приподнялся на руках и прислонился спиной к коре. Раптор, уже перевернувшаяся на живот, положила голову на колени и довольно урчала, как будто не пробежала вместе со мной почти две мили:        — Блю, ты меня так замучаешь… Я же не ты, я не могу соревноваться с кроссовыми мотоциклами, причем так, что мотоциклы будут в проигрыше! — пушистая зараза повернула голову и вопросительно чирикнула:        — Кри-рруу? — она еще спрашивает, надо же!        — Да потому, что я, в отличие от тебя, на выдохе кислород не усваиваю, и вообще, у меня рюкзак с нашими пожитками! Это ведь ты у нас любишь всякую консервированную сушеную погань, которая в MRE зовется мясом, а не я! — раптор потупилась, прижав перья на загривке и что-то смущенно протрещав.        — Мне и шашлыка из компсогнатуса достаточно, он на вкус от курицы ничем не отличается, да пачки чипсов, это тебе все время что-то новенькое на закуску подавай. И не смущайся мне тут, завтра отдыхаем и доедаем, что есть, а послезавтра на охоту. — Блю встала, отряхнулась, аккуратно прикусила лямку разгрузки и рывком подняла меня на ноги. Эх, а я отдохнуть думал…        — Уже хочешь домой? Или у тебя есть другие планы? — махнув хвостом, хищница негромко рыкнула и пошла куда-то в сторону большой горы, явно вулканического происхождения.

***

      К подножью вышли только часа через два петляния по лесу, порядком ушатавших мои и без того уставшие конечности, а Блю было все нипочем: шла и шла, методично переставляя ноги, а уклон становился все круче и круче. Шум воды с каждым шагом становился громче, пока, в конце концов, мы не выбрались к пахнущей сероводородом поляне с пожухлой травой, которая упиралась в скалу. У подножия каменного массива была трещина, окруженная кристаллами серы, из которой и вытекал горячий ручей, наполнявший глубокую, но узкую естественную запруду, вызванную обвалом камней.        — Ну и зачем мы сюда шли, зараза ты эдакая? Воды нагреть я и в комплексе могу, там же душ есть, маленький, правда-а-а! — пинок морды в спину столкнул меня в воду, каким я и стоял, со штурмовой винтовкой и в снаряге. С шумом вынырнув, отплевался от воды и едва успел закинуть на сушу винтовку и непромокаемый рюкзак, как был снова сбит с ног прыгнувшей в воду динозаврихой. Лапы протоптались по мне, придавленному ко дну, после чего меня с шумом выдернули из воды и яростно облизали коротким шершавым языком, едва выглядывающим из зубастой пасти, при этом чуть не оцарапав этими самыми зубами скривившийся от запаха нос: хищница, хоть и следила за собой, но зубы не чистила, и изо рта у нее зачастую порядочно несло. Мое подсознание начало подавать тревожные звоночки, но я как всегда их проигнорировал: живя вместе с динозаврихой, пытавшейся минимум трижды тебя убить, ты привыкаешь к постоянному чувству опасности.        — Блю, да прекрати ты, зараза! Я же весь мокрый теперь, какого дьявола ты это сделала?! — причитал я, выбираясь из разом потяжелевшей и ставшей неуютной одежды. Динозавриха, насмешливо чирикнув в ответ на мое возмущение, принялась радостно плескаться рядом. Капли воды стекали с распушенных перьев, переливаясь в лучах заката, бросая солнечные зайчики по поверхности воды. Теплое озерцо, насыщенное минералами, расслабляло натруженные за день мышцы, пока мокрая одежда сохла на камнях под последними лучами солнца. Раздевшись и выкинув одежду на берег, я лег на воду, а заботливо подставленный под мою голову хвост Блю не давал утонуть даже в состоянии полудремы. Сама же динозавриха, вымыв из перьев пыль, жир, кровь и грязь, принялась приводить себя в порядок, не забывая, впрочем, поглядывать в мою сторону одним янтарным глазом.       Уж не знаю, норма ли то, что она так ко мне ластится, или нет, но я старался об этом не думать, в конце концов, мы стали весьма близки с ней за последний месяц. Я вообще старался не думать о многих вещах, происходящих вокруг: о полчищах мух, кишащих на центральной аллее, об отравленных трупным ядом ручьях и озерах вблизи парка, о тираннозавре, который бродил где-то рядом, о том, что бензин в генераторах может закончиться, как и еда… Но больше всего я старался не думать о самой Блю, о ее тяжелом женственном запахе с легким оттенком свежей крови, буквально пропитавшим наше импровизированное жилище, о тех безумных эмоциях, захлестывающих с головой при каждой охоте. Каждый мой день начинался с нее, когда я вдыхал спросонья, зарывшись в нежное тепло перьев, каждый день заканчивался ее успокаивающим урчанием, когда она устраивалась спать вместе со мной, прижавшись ко мне, притянув к своей груди передними лапами…       Не хотел я думать и о своих снах, в которых под пальцами вместо женской кожи все чаще ощущался гладкий и мягкий пух, а духи любимой вместо цветочной свежести пахли перьями, белым мускусом и кровью. И при всем своем желании не мог отрицать того, что волнуюсь за динозавриху: однажды гадрозавр достал ее, распластавшуюся в прыжке, своим хвостом и я сам не понял, как всадил в эту тупую кучу мяса, готовую растоптать мою любимую Блю, все двадцать патронов из магазина… Любимую?!       Ну вот и все, господин хороший, вы и так были не самым адекватным, а теперь свихнулись окончательно… Впрочем, самой Блю мое безумие никак не мешало приводить себя в порядок, полулежа на боку на залитых красным светом солнца камнях, все еще поддерживая хвостом мою задумавшуюся голову. Мокрые перья слиплись сосульками, которые динозавриха аккуратно расправляла. Четкие выверенные движения буквально завораживали, притягивая взгляд к совершенно чуждым глазу изгибам ее тела, созданного, чтобы убивать, подавлять, возбуждать…        — Блю, скажи, я больной, да? Хотя, что ты мне скажешь, а? Ты ведь и говорить не умеешь, а все это делаешь только потому, что я оказался сильнее тогда, а не то быть бы мне твоим ужином… — услышав свое имя, хищница оторвалась от ухода за собой и следила взглядом за каждым моим движением, мелкие движения зрачков, фокусирующихся то на моих руках, то на лице, то на болтающемся члене. В конце концов, смысл быть одетым, если ты в воде, тем более, что ты единственный человек на весь остров? Впрочем, вопрос висел в воздухе недолго: Блю, до того просто следившая за мной, решила приступить к активным действиям, состоящим в тщательном вылизывании. Я первые несколько секунд даже не понял, что произошло, когда ее горячий шершавый язык прошелся прямо по моим сжавшимся от перепада температур яичкам. А потом стало уже поздно: Блю очень заинтересовалась обнаруженными ею частями моего тела, которое предательски затвердело в ответ.        Понимание того, что мой член находится во рту существа, способного одним укусом разгрызть свиную ногу, лишало меня всякой возможности действовать: стоит мне неосторожно дернуться, как челюсти захлопнутся. Но вместо боли было удовольствие, накатывающее волнами, когда шершавый язычок облизывал уздечку, теплые перья щекотали бедро, которое Блю обняла лапой, чтобы сдержать мой первый порыв вырваться и убежать. Не останавливая свои ласки, моя спутница прижалась всем телом, ее мокрый хвост прошелся по моей спине, вызывая мурашки. Черт, ну сколько же можно тупить-то? Мне минет делают, а я стою, как идиот, с закрытыми глазами, сжавшись, и жду чуда! Будет мне чудо, когда моя новая «девушка» обидится за то, что я ее не удовлетворяю и чего-нибудь нужного мне откусит. Открыв глаза, я встретился взглядом с прижавшейся ко мне хищницей, преданно смотрящей снизу вверх на мое лицо, старающейся изо всех сил доставить мне как можно больше удовольствия.        — Блю-у, ты ведь это все изначально спланировала-ахх! — перья на голове были невыносимо мягкими, под ними перекатывались мышцы, но все это было лишь фоном к ее чудесному языку, облизывающему мой член, как сахарную косточку, вжавшись ноздрями в лобок, прислушиваясь к каждому моему вздоху и стараясь вызвать из как можно больше. Это было уже слишком для моего и так воспаленного снами и ее запахом разума: оргазм, наверное, сильнейший из всех, которые я испытывал, скрутил мое тело в дугу. В глазах потемнело, я захлебывался воздухом и кричал, кричал что-то на весь этот ебаный лес, пока обжигающие прикосновения доисторического создания, чудом воскрешенного из небытия, выдавливали из меня последние капли спермы. Сквозь благодатную агонию я ощущал, как вибрирует от довольного урчания голова моей неожиданной любовницы, моей спутницы, моей любимой Блю. Поурчав немного, та ткнула кончиком морды в мой обмякший орган и недовольно чирикнула, выжидательно смотря на обвисший член, капелька семени прилипла к покрытому короткими мягкими перьями носу, откуда ее и слизнули. Вот этого вот всего я совершенно не ожидал.        — Умница, Блю, ты умница, сделала все правильно, это я дурак… — За всю свою жизнь мне довелось видеть и читать много разного дерьма, некоторое даже доходило до уровня пяти сов на дерьмометре, но вот уж чего мне никогда не попадалось, так это гайда по тому, как трахнуть динозавра, сделавшего тебе минет. Что там говорить, я и динозавры существовали в параллельной реальности, если не учитывать то дилдо в форме головы трицератопса, купленное девушке шутки ради. Похоже, Блю в своих исследованиях человеческой анатомии зашла куда дальше, чем я относительно ее особенностей. Немудрено, учитывая, что я как-то не задумывался о том, что она может понять что-то, и просматривал порнуху и хентай с эччи прямо на проекторе, стыренном из конференц-зала и направленном на потолок над кроватью: чего стесняться, моя соседка же динозавр, она же ничего не поймет, мозгов не хватит. Так нет же, она не просто поняла, а еще и научилась, судя по всему, из хентая. В результате из нас двоих безмозглым созданием в конечном итоге опять оказался я. Хотя, секс — это ведь простая вещь, надеюсь, что понимание придет с практикой: опустившись на одно колено, приникаю губами к ее щеке, там, где перья переходят в гладкие чешуйки, обрамляющие зубастую пасть.       Блю чуть отпрянула назад, наверное, растерявшись от того, что случилось. Но я лишь продолжил целовать еще слегка вохкий пух, опускаясь все ниже, туда, где должна быть ключица, чувствуя губами дрожь тела влюбленной хищницы. Перья вставали дыбом под пальцами, щекоча, пока рука опускалась все ниже, исследуя грудь и живот партнерши, вцепившейся в меня своими руками-крыльями, куда менее подвижными, чем хотелось бы нам обоим, но вполне способными передать все желание. Их острые когти прорвали кожу на спине, но я продолжил, одной рукой лаская шею и грудь, второй же нашарив неожиданно маленькое колечко налитой кровью плоти, обрамленное нежным пухом, и растерялся, лишь указательный палец инстинктивно скользил по разгоряченным складочкам, заставляя динозавриху лишь усиливать хватку и тонко вскрикивать. Э-эм? Ну да, а что там еще должно быть? Она же не человек, кретин ты! Благо, некая смазка все же была, хоть и мизерное ее количество: по всей видимости, для обеспечения герметичности контакта, или хз, вообще, зачем. Впрочем, ее хватило, чтобы мой палец смог проникнуть внутрь.       Несмотря на всю мою растерянность и неуверенность, похоже, что я делал все правильно: динозавриха от моих ласк только что не потеряла возможность стоять, растекшись в моих руках пернатой желешкой. А тем временем уже два моих пальца исследовали ее самое сокровенное место. Впрочем, как ты попу не назови, и какие плюшки к ней не прикрути, она все равно останется попой, и когда мои исследования это подтвердили, движения руки стали куда уверенее: уж анальным-то сексом я назанимался, благо, почему-то все девушки, с которыми доводилось спать, считали, что мужчины просто обязаны его любить. К несчастью для меня, я был из другого лагеря, и традиционный вариант предпочитал более всего. Что, однако, не помешало мне довести Блю до, надеюсь, первого в ее жизни оргазма: мышцы сфинктера сжались, буквально стиснув мои пальцы в своей нежной хватке, все ее сильное тело буквально вытянулось в струну и мелко задрожало, а после обмякло совсем, заваливаясь набок. Лишь глубокое дыхание, перемежающееся чем-то средним между чириканьем и мурчаньем, говорило о том, что моей партнерше не плохо, а очень, очень хорошо.       Солнце село, только редкие облака еще розовели в небе, а я лежал на каремате рядом с моей любимой, слизывавшей кровь с моей исцарапанной ее когтями спины. И каждое нежное прикосновение ее языка, сопровождаемое чирикающим мурчанием, ставшим для меня символом нежности и близости, отгоняло боль и все волнения куда-то далеко, за грань реальности. Сейчас мы были вдвоем, только вдвоем, и весь мир был создан для нас, нашей радости и любви.       В ту ночь, после того, как я поставил палатку, мы еще раз любили друг друга. В этот раз уже по настоящему, приспосабливаясь к нашим телам, стараясь обрадывать друг друга сильнее, и ее пернатый хвост щекотал мои ноги, когда она опускалась сверху на мой ствол, куда более уверенная в себе и своем теле, слизывая кровь с моей исцарапанной груди, пока я, не замечавший боли, целовал ее лоб, щеки, глаза, упиваясь столь желанным запахом, когда изливался в горячее нутро моей любимой. И когда мы уснули, я знал, что у нас впереди еще многие годы и десятилетия этого странного, непонятного, но столь важного для меня счастья.