Автономная сенсорная...

      То, чем они занимаются, очень странно. Легасов уверен, что, если бы их кто-то увидел, то вызвал бы «скорую» из психбольницы, но он старается не думать о том, как это выглядит со стороны. В конце концов, они оба делают это, им обоим хорошо, и никто из них никогда не расскажет об этом никому.       Щербина старается не думать о том, чем они занимаются наедине. Он не привык копаться в себе, но ему всё же кажется, что их занятия абсолютно невинны, что-то вроде игры. Они не заходят далеко и не зайдут. Щербина даже ни разу не почувствовал возбуждения, и он был уверен, что и Легасов не чувствовал ничего такого. Им просто хорошо, разве это преступление?       Они занимаются этим не каждый вечер. Только когда выдаются слишком уж тяжёлые дни, и обоим или кому-то одному надо расслабиться. Они делают это только чтобы уснуть. Обычно кто-то из них говорит: «Давай посмотрим бумаги». Это их сигнал. Они встают и идут к кровати или остаются на диване или один садится в кресло, а другой – рядом на стул. Они попробовали много всего, хотя каждый изначально знал, что ему нравится. Щербина сразу сказал, чего ему хочется, а вот с Легасовым ему пришлось повозиться: учёный почему-то стеснялся признаться, и Щербина прикрикнул на него:       - Ты хочешь получить удовольствие сейчас или хочешь ждать, пока я всё перепробую и угадаю, наконец?       Легасов зажмурился и сказал:       - Мне бы хотелось… Мне нравится, когда стучат по столу или по… по чему-нибудь деревянному. Ещё нравится, как вода шумит и как льётся. И ещё чтобы шёпот… вместе с этим. Но можно просто по дереву стучать. Достаточно… Этого будет достаточно.       - Боже мой, ты так это скрывал, Валера. Ладно, ложись. Не будем терять время.       И они начали искать, какой предмет больше всего подходит. Щербине стоило времени, чтобы выяснить, что Валерию подойдёт. В один вечер Борис подставил к кровати стул и постучал по нему. Хватило одного взгляда Легасова, чтобы понять: именно эти звуки приносят ему удовольствие. С тех пор всё наладилось. Они знали, что им нравится, и целенаправленно это делали. Легасов не привык говорить о своих желаниях, и, когда Борис хотел сделать ему приятно, он либо отказывался, либо, едва получив первые мурашки, делал вид, что ему достаточно. Щербина прекрасно понимал, что с ним творится: Легасову хотелось, чтобы с ним не было проблем, чтобы Борис как можно меньше утруждался из-за него, чтобы он не тратил на него время. Валерий считал своё удовольствие не главным, необязательным, и он никогда не просил Щербину, даже не намекал. Борис его чуть ли не силой заставлял лечь, попытаться расслабиться и сосредоточиться на его постукиваниях.       Стул звучал и правда чудесно. Щербина специально оставлял ногти подлиннее, потому что заметил, как Легасову нравится, когда он постукивает по деревянной спинке именно ногтями. Валерий никогда не закрывал глаза, смотрел на пальцы Щербины и слушал невероятно успокаивающий и расслабляющий звук.       Однажды Щербина решил, что доведёт Легасова до полного расслабления. Ему хотелось, чтобы Валерий заснул от этих постукиваний, забыл всё на свете, чтобы у него не осталось в голове ни одной мысли, чтобы он чувствовал мурашки и приятное покалывание не только затылком, но и на спине, в пальцах ног. Для Щербины Легасов делал так уже много раз, а сам никогда ничего подобного не испытывал. Борис уверен был, что не испытывал – за десять минут, которые отводил себе на расслабление Валерий, невозможно было такое почувствовать. Нужно было время, а Валерий вечно куда-то спешил что-то доделывать. На этот раз Щербина решил, что не позволит ему уйти.       Он хорошо подготовился. Всё продумал. Продумал вплоть до фраз, которые будет говорить, нашёл всё, что может понадобиться. Постукивания по стулу, конечно, хороши, но это будет вишенкой на торте. Щербина решил попробовать и другие звуки. Борис любил эксперименты, а Валерий, как ни странно, из раза в раз просил его постучать по стулу и отказывался от всего незнакомого. Может, просто не хотел, чтобы на него тратили время. Как всегда: вначале другие, потом – он.       «Боже, как это смешно, - думал Борис, пряча под пальто тонометр из медчасти. – Я украл тонометр». Кража была несерьёзная. Это был не единственный тонометр, да и Борис собирался его вернуть, но всё же он украл. Украл для Валерия, чтобы сделать ему приятно.       Они обедали в гостинице. Легасов нервничал – после обеда ему нужно было говорить с Хомюк, которая буквально прохода ему не давала с тех пор, как поняла причину взрыва реактора. Она требовала, чтобы Легасов всё рассказал в Вене и на суде, чтобы уже сейчас написал статью, хотя бы в местную газету, чтобы обсуждал с ней практически любой свой шаг. Щербину она раздражала и хотелось, несмотря на то, что она женщина, поговорить с ней серьёзно и попросить оставить Валерия в покое. Тогда Борис не поговорил с ней, потому что не воспринял её всерьёз, потому что думал, что Легасов способен сам разобраться.       - Валера, - сказал Щербина за обедом, - сегодня посмотрим бумаги вечером?       Легасов посмотрел на него вначале удивлённо, но потом кивнул.       - Да. Да, конечно, посмотрим.       Щербина доел второе и посмотрел на Валерия. Он съел только суп и принялся за чай с шоколадкой.       - Я давно спросить хотел, - сказал Борис, - ты помнишь свой первый раз?       - Мне кажется, что я всегда знал, что у меня такое есть. Просто никогда я не делал намеренно это. Ни для кого. И для меня никто не делал. Я и поделиться этим боялся с кем-то. Думал, что со мной что-то не так, что меня не поймут.       Борис кивнул. Он хотел выяснить, отчего в первый раз Валерий почувствовал это, но не вышло. Что же, Щербина всё равно уже всё приготовил.       - Тогда сегодня заходи ко мне. Сразу в пижаме – вдруг ты уснёшь.       Валерий кивнул.       Вечером Легасов вернулся довольно поздно. Разговор с Хомюк был, как всегда, тяжёлый. Она заставляла его чувствовать вину, ответственность и позор. Она рассказывала ему о невинных людях, о нерождённых и умерших детях, несчастных женщинах и мужчинах, потерявших семьи, детей, об оставшихся без хозяев животных. Сегодня Легасов почувствовал себя особенно плохо. Ему не хотелось ничего. Только прийти в свой номер, лечь на кровать и курить, пока сигареты не кончатся, но он обещал Щербине, и не мог не выполнить его просьбу. К счастью, Борис был очень отзывчив на его старания. Довести его до полного расслабления было не так уж сложно. В конце концов, это займёт не больше получаса. Легасов выкурил сигарету, стоя около гостиницы и высчитывая, сколько он сможет проспать сегодня часов, учитывая, что сразу уснуть ему не удастся.       Борис ждал его. Он открыл дверь, как только Легасов постучал.       - Где пижама? – спросил Щербина. – Просил же в пижаме прийти.       - Извини. Ты ложись пока, я только руки помою. Можно у тебя помыть?       - Можно, Валера. Пожалуйста, мой, но я ложиться не буду. Ляжешь ты.       - Я в другой раз, Борис. Я устал что-то…       - Вот и хорошо, - перебил Щербина, - быстро мой руки и в постель.       Легасов уже пару раз засыпал в номере у Щербины. У него был ещё широкий диван, и Валерий обычно всегда устраивался на нём. Приказ Бориса лечь в постель Легасов, конечно, выполнить не смог. Постель – это что-то очень личное. Скинув пиджак и ботинки, он лёг на диван. Щербина вздохнул, взял любимый стул и подставил его к самому краю дивана. Легасову привычны были эти его манипуляции. С этого всегда всё начиналось, и Валерий мысленно обозначил время для себя: десять минут. Этого достаточно.       «К хорошему и привыкнуть можно, - подумал Легасов, - а потом без Бориса я и уснуть не смогу. Лучше уж не привыкать». Он почему-то был уверен, что Борис, обладая смелостью говорить о своих желаниях прямо и недвусмысленно, легко найдёт замену Валерию, а может, Валерий и был для него заменой кому-то здесь.       Борис мягко потянул его руку, укладывая ладонью вверх к себе на колено. Легасов посмотрел вопросительно.       - Ты можешь просто лежать и получать удовольствие? – спросил Щербина.       - Это не нужно, Борис. Достаточно стула. У него приятный звук, и я…       - Тебя часто вот так… - Борис замолчал, потому что не знал, как назвать то, что он собирался сделать с его рукой.       Сказать слово «ласкать» он не мог, ведь удовольствие, которое они получали друг от друга, никак не было связано с телом, с возбуждением, с сексом. Это было другое. Они даже друг к другу не прикасались никогда. Это был первый раз, когда Борис решил дотронуться до него.       - Никто, кроме тебя, мне такое не делал. Я говорил.       - Молчи и наслаждайся. Только если будет неприятно – скажи.       Легасов отвернулся. К нему давно никто не прикасался, чтобы сделать приятно. Борис провёл всей ладонью от запястья к сгибу, и даже это заставило Валерия задрожать. Дыхание сбилось. Щербина расстегнул пуговицы на рукаве и осторожно приподнял ткань до локтя.       - Тише, тише, - сказал Борис шёпотом. – Я просто смотрю… вот так… Вот как хорошо.       Он поглаживал большим пальцем запястье, нащупывал круглую едва выступающую косточку.       - Валерочка, я просто смотрю. Какая у тебя кожа светленькая тут. Тебе, наверное, загорать нельзя – сразу кожа покраснеет. Ничего страшного… Ничего. Ложись так, как тебе удобно. Закрывай глаза. Можно очки снять.       Легасов потянулся было рукой, но Щербина остановил его. Он поймал его руку и уложил её обратно. Валерий посмотрел на него.       - Сейчас, сейчас, сниму. Только попробую кое-что.       Борис сел немного ближе, продолжая водить пальцами по руке, прикоснулся к его виску, обвёл пальцем брови, а потом дотронулся сверху до оправы очков. Взгляд у Валерия затуманился. Видно было, что ему хорошо. Борис повторил движения.       - Это нечестно, - сказал Легасов.       - Почему?       - Ты дотрагиваешься. А я тебя не трогал… Я…       - В следующий раз позволю всё, а сейчас не мешай.       Борис видел, что Валерию не хочется разговаривать, а хочется закрыть глаза и расслабиться, но он почему-то не может или не хочет.       «Ничего, я заставлю тебя забыть всё», - подумал Щербина.       Легасов никогда в жизни не чувствовал это настолько остро и сильно. Шёпот, прикосновения, звуки, забота – всё отдавалось где-то в голове, и не было другого описания, кроме слова «мурашки». Только это было очень приятно, это так расслабляло, убаюкивало, что не оставалось ни одной мысли. На смену одной волне приходила другая, и это, казалось, было бесконечно. Борис шептал ему что-то совершенно бессмысленное. Валерий и не прислушивался особенно, думая, что познал самое высшее наслаждение, которое способен получить человек от этих странных занятий, но его ждал сюрприз. Он не знал собственное тело, никто не помогал ему исследовать себя, никто не разбудил его чувства. Правда, Валерий был уверен, что знает себя хорошо. Собственное тело таило свои загадки. Когда Борис зашуршал липучкой тонометра, тут же гладя его по плечу манжетой аппарата, Легасов вдруг почувствовал, как приятные мурашки побежали вдоль позвоночника, охватывая постепенно всё тело. Борис, ещё немного повозившись с тонометром, постучал по стулу, и это стало последней каплей. Валерий застонал. Это было настоящее физическое удовольствие. Борис увидел, как поджались пальцы у него на ногах, как он приоткрыл рот, вдыхая воздух. Собственного стона Валерий не услышал. И к лучшему. Борису казалось, что, если бы услышал – стеснялся бы этого до конца своей жизни. Валерий уснул. Щербина осторожно встал, укрыл его своим одеялом и лёг на кровать. Он был более чем доволен собой. Он смотрел на Легасова, и думал только одно: «Я это сделал. Я заставил его застонать от удовольствия. И он уснул. Он даже не понял, что уснул…»       Их разлучили очень быстро. Легасов выступил вначале в Вене, а потом на суде. Борис тогда не думал, что всё будет так серьёзно, но он знал: его уговорила Хомюк. Щербина был в ярости. Ему хотелось убить Хомюк, а потом взять Легасова и отлупить ремнём, как отлупил своего сына однажды за то, что он ударил девочку. Женщин бить нельзя. Женщин нужно любить, защищать и восхищаться ими. Теперь Щербина так не думал, и хотел, чтобы и Легасов так не думал. С трудом засыпая, Борис вспоминал, с какой готовностью Валерий исполнял всё, о чём он его просил. Вспоминал, как точно и легко Легасов вводил его в это состояние блаженного забытья. Больше никто так не мог. Все его только раздражали, а к Легасову было нельзя.       Щербина получал время от времени новости о Легасове. Он продолжал публиковать какие-то статьи, продолжал буквально кричать ненужную никому правду. Борис, узнавая это, перед сном мечтал о том, как убьёт Хомюк, быстро и безболезненно – на неё не стоит тратить время. Легасов – вот кого нужно помучить, чтобы вдолбить в его голову одно: «Им не нужна правда – ну и пусть живут, как знают, а ты успокойся, наконец!» Борис представлял, как рвёт на нём рубашку, снимает ремень с его брюк и этим же ремнём бьёт его по груди, по рукам, бьёт до крови, и заставляет повторять: «Я больше не буду». Да, именно эту детскую фразу. Ему хочется, чтобы Легасов заплакал от боли и унижения, и он выдумывает новые способы. Такие жестокие, что даже дыхание захватывает, и Борис чувствует что-то… Что-то, чему нет названия. Какое-то странное удовлетворение оттого, что Легасову больно.       «А если правда так?» - спрашивает он себя в одну из бессонных ночей. Утром ему сообщают, что Легасов лежит в больнице. Попытка самоубийства. Щербина чувствует, как злость на Легасова нарастает. Ему хочется прийти в больницу и бить его по лицу, по плечам, по рукам, по груди или по спине, по ногам. Хочется делать ему больно. Щербина представляет, как хватает его за пальцы и выкручивает их, и заставляет его просить прощения и говорить, что больше так не сделает никогда. Как же ему хотелось этого! Он купил яблок, шоколадных конфет и банку сока и пошёл в больницу. Борис понимал, что не сможет воплотить в жизнь свои недавние мечты, но он знал, что в палате Легасов будет один, и значит, с ним можно будет что-то сделать. Щербина не мог понять, откуда у него взялась эта злость на учёного. Ведь они там, в Чернобыле, были довольно близки. Настолько близки, что расслаблялись, не боялись рассказывать друг другу, чего им хочется. Теперь казалось, что всё это было давно и с кем-то другим. Злость была оттого, что, не будь Легасов таким принципиальным, они и сейчас могли бы дарить друг другу это удовольствие, пусть хоть раз в месяц. Борису ни с кем больше не было так хорошо, как с ним. Он воспринимал то, что делал Легасов сейчас со своей жизнью, как предательство.       Он идёт по больничному коридору и смотрит на номера палат. Медсестра показывает ему дверь и говорит тихо:       - Если спит – не будите. И о том, что случилось – ни слова.       Щербина входит. В палате сидит Хомюк. Валерий спит. Щербина видит капельницу – иголка торчит в левой кисти, и капает что-то прозрачное. Всё вокруг белое, а запах ужасный – больничный. Желание убить Хомюк прямо здесь нарастает, а вот второе желание – избить Легасова – пропадает. Во взгляде Хомюк нет ни сострадания, ни страха. Она ждёт, когда Валерий проснётся, чтобы сказать ему, что он не справился и что теперь он должен придумать безотказный способ уйти из жизни и этим доказать и показать, насколько серьёзна Чернобыльская катастрофа.       Лицо Валерия блестит. На нём словно какая-то жирная плёнка. Дышит он учащённо, и вздохи у него какие-то рваные. На сгибе руки – следы от уколов - пытались найти вену, чтобы поставить капельницу. Ко лбу прилипла прядь волос. Щербина разглядывал его какое-то время. Хомюк разглядывала Щербину. Оба молчали.       - Довела? - спросил Щербина, положив купленные фрукты на тумбочку. - Теперь добить пришла?       - Вы ничего не понимаете, - шёпотом ответила Хомюк, - только так можно заставить их исправить…       - Заставь сама, а его не трогай.       Хомюк усмехнулась.       - Если я покончу с собой, ничего не изменится.       - Изменится, - ответил Щербина. – Для него всё изменится, если ты просто уедешь в Белоруссию. Хотя бы на полгода.       - Я не уеду. Я буду с ним до конца.       - До конца? К которому сама его и подведёшь?       Валерий шевельнулся. Он начал просыпаться.       - Если надо, то подведу, - ответила Хомюк, - я учёный, и у меня есть долг перед людьми. Люди хотят жить, а не умирать, как этот бедный мальчик – Лёня Топтунов, как Акимов, как…       - А он не человек? Он не хочет жить?       На мгновение Щербине показалось, что Хомюк сошла с ума, но в глазах у неё не было ни капли сумасшествия. Она действительно считала, что поступает правильно.       - Что изменит его жизнь и что изменит его смерть? – спросила Ульяна. – У него никого нет. Если он умрёт, они перестроят реакторы, и весь мир узнает правду о катастрофе.       - А если его кто-то любит?       Хомюк посмотрела на Легасова с неприятной ухмылкой.       - Его? Кто его может любить?       - Я.       Легасов снова заворочался во сне и невероятно трогательным, почти детским движением, потёр глаза, не разжимая пальцев. Он не проснулся, потому что они оба замолчали. Хомюк не поверила Щербине. Щербина и сам себе не поверил, но, когда Валерий улёгся и, вздохнув, шумно сглотнул, когда его пальцы разжались и снова сжались, как будто он ожидал, что его кто-то держит за руку, Борис почувствовал теплоту и нежность.       - Уходи, - сказал он Ульяне. – Он мой.       Хомюк снова ухмыльнулась.       - Что ты с ним делать будешь? Он уже ни на что не годится.       - Это не твоё дело.       Хомюк взяла плащ, сумку и свои бумаги и вышла из палаты. Легасов спал, и Щербина в глубине души радовался, что он не слышал признания в любви. На самом деле Борис не разобрался в чувствах, и это признание хотелось скрыть.       - Он проспит до завтрашнего вечера, - сказала медсестра, пришедшая проверить капельницу, - у него бессонница. Ему дали очень сильный препарат. Приходите лучше завтра.       Была ли это любовь? Борис не знал. Ему и подумать-то было некогда. Он потратил остаток дня на то, чтобы найти точно такой же стул, какой у них был в Припяти, а ещё он купил тонометр, потому что тогда Валерию понравился звук липучки. Глядя на его пальцы, Борис думал только о том, как будет дотрагиваться до каждого суставчика, как будет обводить луночки на ногтях, если только Валере будет это приятно.       Зима была такая холодная и такая снежная, что, кажется, специально была создана для тихих совместных вечеров на диване. Легасова после больницы рекомендовали не оставлять одного, и Щербина решил, что это отличный предлог пожить с ним. Легасов был какой-то тихий, и Щербина ничем не мог его расшевелить. От прикосновений он отказывался, не разрешал даже за руку подержать, и Борис решился поговорить с ним об этом. Легасов и от разговора ускользнул. Щербина целыми днями смотрел телевизор или читал, и только перед сном, очень редко, Валерий говорил ему: «Хочешь посмотреть бумаги?» Борису нравилось, когда Валерий выполнял его желания, и как он это делал. Лучше него никого на свете не было, но с каждым днём Легасову становилось хуже. Нет, он ничем не болел, он только немного постарел, но он становился грустнее, задумчивее, тревожнее.       «Скоро весна», - сказал Валерий в середине декабря. Щербина насторожился: при чём здесь весна? Ведь Новый год скорее наступит, а это праздник. Борис планировал отпраздновать его с ним вдвоём. Он зашёл к Легасову перед сном.       - Давай не будем сегодня, - сказал Валерий.       - Не будем, - согласился Щербина, - я поговорить.       - Я хочу спать. Поговорим завтра.       - Ты не хочешь спать. Ты никогда не хочешь спать, - Щербина повысил голос.       Легасов посмотрел на него и опустил глаза.       - Извини, Валера. Просто я не могу без тебя, а ты ускользаешь.       - А тебе чего хочется?       Борис сел на край кровати.       - Мне хочется, чтобы ты ответил на мой вопрос. Сейчас. Правду.       - Если я отвечу, ты уйдёшь?       Щербина вздрогнул.       - Ты хочешь, чтобы я ушёл?       Легасов молчал, глядя на мелкий цветочек на пододеяльнике.       - Валера.       - Спрашивай.       Борис сел ближе к нему.       - Ты правда не хочешь жить?       Легасов опустил голову.       - Я бесполезен, Борис. И умереть, покончить с собой - это единственное, что я могу сделать полезного.       Щербина заглянул ему в глаза, пытаясь понять, действительно ли он так думает.       - Я учёный, и у меня есть обязанности. Сейчас я не могу проводить исследования, на мои лекции никто не ходит. Я больше не эксперт в своей области. Никто не позовёт меня никуда, никто не попросит моего совета. Если я бесполезен в науке, я должен сделать то, что будет полезно для будущего. Чтобы люди жили… А я должен умереть.       Борис протянул руку, сжал его плечо, большим пальцем начал водить по коже.       - Валера. Я не говорил тебе никогда. Мне очень хорошо с тобой. Ни с кем ни до тебя, ни после тебя мне не было так приятно. И не будет. А ты? У тебя был кто-то лучше меня?       - Мне никто так не делал, кроме тебя. Я же говорил.       Щербина потянулся к нему, обнял, и Легасов дался, хотя до этого не хотел вообще никаких прикосновений.       - Валера, - Борис прижал его к себе, губами ткнулся ему в шею около уха. – Я не смогу без тебя.       - Потому я и прошу тебя уйти. Тебе же легче будет потом.       - Мне не будет легче. Дело не только в том, чем мы занимаемся.       Легасов молчал. Он ведь на самом деле очень любил прикосновения, особенно прикосновения Бориса.       - В чём тогда?       - Не понимаешь? – Борис, сжимая его плечи, отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я хочу тебя.       Легасов грустно улыбнулся.       - Ну, с этим точно… У меня уже всё…       Борис нахмурился, наклонился, чтобы прошептать ему на ухо:       - Откуда ты знаешь? Ты же не пробовал со мной.       - Это и не нужно. Я знаю, что будет.       Щербина снова прижал его к себе.       - Ты был с мужчиной когда-нибудь?       - Нет, - ответил Легасов.       - Знаешь, как это делается?       - Догадываюсь.       - Ты считаешь, это странно? Неправильно?       - Не страннее того, что мы делали.       Борис переместил одну ладонь на его поясницу, выждал немного и начал осторожно покачивать его. Валерий положил голову ему на плечо.       - Ты слишком красивый для меня, - сказал Легасов, - слишком надёжный… Жаль, что мы так поздно встретились.       - Знал бы, какой ты для меня красивый, Валера. Какой ты хороший... Мне не важно, что там у тебя получится или не получится. Это далеко не самое главное в жизни.       Валерий не ответил. Он уже был очень-очень далеко от жизни, хоть, казалось, и жил. Как писала ему Хомюк, жил он по ошибке. По своей же ошибке, и Валерий просто не знал, как укоротить время. Он должен был дожить до весны, до очередной годовщины, и тогда сделать это. Хомюк просила только совершить самоубийство безотказным способом, чтобы его не успели спасти. Она также просила его не слушать Бориса, который постарается отговорить, а если не получится – заставит подчиниться. Она заранее знала, что Валерий слишком слаб и боится умирать, и потому расскажет Щербине. За свою слабость Легасов тоже себя ненавидел, но обещание умереть ради жизни других людей, обещание, которое он дал прежде всего своей совести, должен был выполнить.       Борис осторожно касался губами его волос и виска, боялся, что Валерий попросит отпустить, но он не просил. Сидел, положив голову ему на плечо, дышал под его руками. Снова открытый и доверчивый, как тогда, когда он застонал при нём там, в гостинице. Наверное, они никогда не будут ближе, чем сейчас. Валерий просунул руку под его рукой и обнял. Борис слушал его дыхание и продолжал покачивать. Рука Валерия постепенно ослабла, и тогда Щербина, не выпуская его из объятий, потянулся к выключателю настольной лампы. В комнате стало темно. Валерий во сне что-то сказал, но Борис не разобрал. Он уложил его на кровать, укрыл одеялом. Посмотрел, отыскивая, что ещё сделать для него и вспомнил: нужно снять очки. Щербина так привык видеть его в очках, что ему даже казалось, что они ему идут. Он отложил очки и продолжал сидеть. Валерий пошевелился, распрямляя ноги, и Борис тогда посмотрел туда. Он знал, что Легасов сильно мёрзнет зимой и спит в тёплых носках. Щербина откинул одеяло. Пижамные штаны Валерия задрались, открывая щиколотки. Он подцепил пальцами один носок и быстро снял его. Нога у Легасова и правда была холодная. Борис взял стопу в ладони, согревая в своих руках. У Валерия на большом пальце была родинка. Щербина улыбнулся, дотронулся до неё, раздвинув жестковатые маленькие волоски. Он чувствовал, как сердце заходится нежностью, и не мог поверить, что когда-то мечтал сделать Валерию больно.       «Только бы он жил, - подумал Щербина, наклоняясь и целуя выпирающую косточку около большого пальца, а потом и сам палец, - хоть какой, только бы живой». Борис уснул у его ног, так и не надев на него носок.       Чарков принял Щербину рано утром, как только тот позвонил.       - Как Легасов?       - Вы разве не следите за ним?       - Следим, товарищ Щербина. И за ним, и за вами. Но вы же из-за него пришли?       - Что вы знаете о его переписке с Хомюк?       Чарков вздохнул.       - Знаем, к сожалению, только то, что она есть.       - То есть, вы не знаете, что она ему пишет?       - Они говорят на своём языке. Там написана сущая ерунда – какие-то кулинарные рецепты, ничего не значащие сведения об общих знакомых и истории из жизни. Расшифровке это не поддаётся. Хомюк вызывали много раз на беседы, но придраться не к чему – в письмах ничего нет.       Щербина кивнул.       - Легасов хочет покончить с собой в годовщину аварии, - сказал он, - и убедила его в этом Хомюк.       - Её не за что взять, - ответил Чарков.       - Если Легасов что-нибудь с собой сделает, об этом станет известно всему миру, и обвинят партию. Обвинят страну.       - Но вы же попытаетесь не допустить его самоубийство. Я правильно понимаю ваши с ним отношения?       - Правильно. Но я не могу следить за ним круглые сутки.       Чарков встал и подошёл к окну.       - Неужели вы ничем не можете удержать его? Вы такой красивый мужчина. У него вряд ли был кто-то до вас.       - Были другие. Я не уверен, что то, что я чувствую, взаимно.       - Это взаимно, товарищ Щербина. А вот насчёт других… Я бы на вашем месте был с ним очень осторожен, когда будет первый раз. Знаете, он из тех людей, кому надо говорить комплименты каждый день и каждую минуту. Его надо убедить в том, что он может нравиться.       Чарков посмотрел на Щербину и отметил, что настолько удивлённым он его ещё никогда не видел.       - Что ж, смерть Легасова не выгодна по всем параметрам, - продолжил Чарков. - На Новый год Хомюк приедет сюда к одной своей знакомой. Мы могли бы поговорить с ней здесь, в Москве. Вы и я. Только без рукоприкладства. А до Нового года вы выполните одно моё задание.       - Какое задание? – Щербина сразу же пожалел, что обратился к Чаркову. Простых заданий КГБ не давал.       - Легасову нужна физическая близость. Вы понимаете, о чём я?       Щербина почувствовал, как краснеют щёки, и кивнул.       - Так вот идите домой, и сделайте с ним это. Сделайте так, чтобы эти минуты стали лучшими в его жизни, чтобы он захотел ещё. И если это не удержит его с вами, то его не удержит ничего. Я постараюсь немного помочь вам. Идите, Борис.       Щербина вышел в полном недоумении. Не только оттого, что сказал Чарков, но и оттого, что в первый раз в жизни он не знал, как уговорить человека заняться любовью. Это никогда не было проблемой для Бориса. Женщины и мужчины сами предлагали ему себя, а он, в общем, никому никогда не отказывал. Особенно женщинам, потому что привык восхищаться ими и считал, что отказ больнее ударит по самолюбию женщины, чем по самолюбию мужчины. Да ему, до Валерия, мужчины всерьёз и не нравились никогда. Он и попробовал-то только для разнообразия и из любопытства. По дороге Щербина заехал в магазин – за конфетами и печеньем. Там была очередь, так что пришлось ждать почти полчаса, и он ждал, потому что ему хотелось хоть чем-то порадовать Валерия.       Дверь почему-то была не заперта. Борис положил конфеты и печенье в прихожей и прошёл в комнату. Легасов сидел там на полу.       - Валера! Ты что? – Борис бросился к нему, даже не сняв пальто. - Упал?       - Нет, не упал…       Борис стянул перчатки и кинул их на пол, присел рядом с Легасовым, обнял, заглядывая в глаза.       - Что с тобой? – спросил Щербина, взял его за руку и прижал пальцами пульсирующую жилку на запястье. – Сердечко-то выскочит сейчас.       - Обыск был только что, - ответил Легасов. – Они забрали диван.       Только теперь Борис заметил, что дивана и правда нет.       - И раскладушку, - продолжал Валерий. – Вошли, по комнатам прошли… Никуда не лазили – сразу диван взяли. Потом раскладушку увидели… А ты где был? Я думал, ты от меня ушёл. Совсем.       Щербина расстегнул пуговицы и распахнул пальто, прижимая Легасова к теплу. Он с удовольствием прильнул к его груди, пряча руки под его шарфом.       - Куда я от тебя – такого – уйду?       - Какого – такого?       - Недоласканного.       Валерий вздрогнул и ещё теснее прижался, под шарфом нащупал ряд пуговиц на рубашке и расстегнул несколько – сунул холодную руку, прижал к груди ладонь. Щербина посмотрел на него. Он даже зажмурился – так боялся, что не разрешат, посмеются. Борис дотронулся через ткань собственной рубашки, накрыл его руку своей тёплой ладонью. Валерий дёрнул руку – хотел убрать, но Борис прошептал:       - Можно, Валера, можно. Мне приятно, когда ты меня трогаешь. Удобно тебе?       - Удобно.       - Мой хороший… Красивый, - Щербина наклонился, поцеловал в волосы.       - Это ты красивый, Борис. Я знаю, какой я. Комплименты не люблю.       Щербина вздохнул.       - Да к тебе никак не подобраться, Валера.       - Зачем тебе это?       - Я же говорил. Никого лучше тебя не встречал и не встречу.       Легасов чуть отстранился, посмотрел ему в лицо и сказал:       - Не говори мне так.       Борис глянул на его губы.       - Тогда придётся так сказать, - и он поцеловал тонкие сухие губы Легасова, удерживая его голову уверенно, но мягко, оставляя ему возможность прекратить поцелуй, когда захочется.       Валерий замер. Не было ни дрожи, ни отчаянных попыток вдохнуть, ни рук, пытающихся оттолкнуть. Он просто сидел, напряжённый и в то же время покорный. Борис не пытался углубить поцелуй, только посасывал то верхнюю, то нижнюю губу, отстранялся на секунду-другую и снова начинал.       - Ну, что с тобой, Валера? – Щербина посмотрел на него.       Легасов тоже глядел на него, молчал. Борис готовился к чему угодно, но не к тому, что произошло. Валерий вдруг набросился на него, схватил за шарф, притягивая ближе, начал целовать лицо – лоб, виски, щёки, губы. Борис попытался обнять его, но Легасов скинул его руки и стал снимать с него пальто, потом шарф, и вот уже на шее – его мокрые поцелуи, прерывистое дыхание. Валерий заставил его лечь на пол. Борис не мешал ему, когда он, расстегнув рубашку, наскоро поцеловал его грудь и начал целовать живот, пытаясь одновременно расстёгивать ремень на брюках.       - Постой, я помогу, - Борис сам расстегнул ремень, и Валерий всё время смотрел на его пальцы.       Как только он расстегнул пряжку, Легасов расстегнул пуговицу и молнию на ширинке.       - Валера…       - Научи меня, - попросил он.       - Вот чёрт. Валера…       - Научи. Мне нужно. Научи.       Борис протянул к нему дрожащие пальцы, погладил по щеке и сказал:       - Ты можешь прекратить, как только захочешь. Ты можешь вообще это не делать.       Валерий прикусил его большой палец и посмотрел вопросительно.       - Зубами нельзя, - предупредил Борис, - только губы и язык. Вначале сверху.       Он почувствовал, как язык Валерия обводит по кругу ноготь и скользит по подушечке пальца.       - А теперь снизу…       Он лизнул сустав и снова вопросительно посмотрел.       - Нужно вот так делать. Только глубоко не бери.       Борис немного продвинул палец вперёд и назад. Валерий немного удивился, но разомкнул губы, позволяя пальцу скользить у него во рту. Борис убрал палец, и за ним потянулась слюна.       - Ты остановишься, когда я скажу. Слышишь, Валера?       Валерий наклонился и поцеловал его через трусы, прижался щекой, словно к какому-то чуду. Борис не знал, что делать. Чарков, конечно, не просто так попросил его быть аккуратнее в первый раз. Ну, вот он, первый раз, и что теперь? Остановить его? Но Валерий был так увлечён, снимая с него бельё, рассматривая и изучая, водя пальцами по венам. Борис закрыл глаза на секунду и снова открыл – ему хотелось видеть всё. Легасов устроился между его ног, вдохнул и прикоснулся губами – поцеловал и подул. Борис почувствовал, что теряет контроль над дыханием. Валерий глянул на него и снова вернулся к своему занятию. Губы сомкнулись, он провёл языком по самому краешку, задел самое чувствительное место. Борис нашёл его руку, чуть сжал и погладил по тыльной стороне.       - Валера, сделай ещё раз…       Он повторил ласку, а потом попытался взять глубже и не смог – задохнулся. Борис потянул его за пальцы.       - Возьми рукой.       Валерий быстро понял, что нужно делать. Борис запрокинул голову, перестал сдерживать вздохи, иногда посматривал на Легасова. Будь на месте Валерия кто-то другой, Борису бы не понравились эти неумелые ласки, но вопреки всему было приятно. Стоны срывались сами собой.       - Всё, Валера, - предупредил он, но Легасов то ли сильно увлёкся, то ли просто не хотел слушаться – он не отстранился.       Борис, почти ничего не соображая, сильно сжал его запястье и прошептал:       - Валера…       Было поздно. Легасов вытер рот рукой и посмотрел на натянувшиеся между пальцами белые ниточки спермы.       - Иди ко мне, - позвал Борис, протягивая к нему руки.       Валерий посмотрел на свои штаны и отодвинулся.       - Ты куда? – спросил Щербина. – Иди ко мне. Что случилось?       Легасов хотел ещё отодвинуться, но Борис нашёл в себе силы сесть, посмотрел вниз. Валерий покраснел и отвернулся.       - Ничего страшного, - сказал Щербина, - со мной тоже бывает. Иди ко мне.       Он обнял Валерия, провёл ладонью по мокрому пятну на его штанах – ему нужно было тоже почувствовать его запах. Ложиться на пол не хотелось, и он мысленно послал проклятие Чаркову, который приказал забрать такой нужный сейчас диван. Легасов рванулся куда-то, и Борис опомнился. К чёрту диван и всё на свете. Валера с ним, расстроенный и смущённый. Борис прижал его к себе, поцеловал в губы, слизывая собственный вкус.       - Спасибо, Валера, - прошептал Борис.       Легасов сомневался, что его есть за что благодарить.       - Дай руку, - Борис достал платок и стал вытирать его пальцы.       - Зачем портить платок? Я бы помыл.       - Во-первых, я не хочу отпускать тебя, а во-вторых, я ничего не порчу. Это для тебя.       Борис сложил платок квадратиком.       - Держи, Валера, - он прикоснулся губами к его уху, - твой первый раз.       Легасов взял платок.       - Мне очень понравилось, - Борис поцеловал его в щёку.       - Это неправда. Никому со мной не нравилось. Пусти.       Валерий хотел встать, но Борис удержал, развернул его к себе лицом.       - Никому не нравилось? Может, они тебя не любили?       До Легасова не сразу доходит смысл вопроса, на который Борис и не ждёт ответ. Борис и так знает. Он уверен – Валерия не любили, не ласкали, не принимали, и потому у него сейчас всё так. В том, что его не любили, Легасов и сам уверен, и уверен, что и не полюбит никто, потому что не за что любить. Особенно теперь. Борис смотрел прямо в глаза, и Валерию стало страшно поверить, что он любит и его любят. Страшно, потому что он уже многое перенёс: над его чувствами смеялись, издевались, его чувства использовали, его чувствами играли, и он никогда не мог это прекратить раньше, чем станет настолько больно, что, кажется, можно умереть только от этой боли.       - Ты не знаешь, что это такое, когда тебя любят, - сказал Щербина, - ты сразу пугаешься, закрываешься и ждёшь, когда же тебя бросят, но я не брошу, Валера.       - Я пообещал, - Легасов опустил голову и проглотил слюну, всё ещё ощущая во рту его вкус и запах, - я поклялся, что уйду весной. Чтобы все узнали правду. Чтобы реакторы перестроили.       - Это Хомюк?       Легасов молчал.       - Кому ты давал это обещание? Любовь забирает все обещания, Валера. Так было всегда и так будет.       - Я давал это обещание себе.       - И Хомюк.       - Да.       Борис погладил его по голым плечам, согревая.       - Она довела тебя до самоубийства. Помнишь себя в больнице? Помнишь, как тебе руки искололи, когда вены искали? Синяки потом были. Помнишь, как тебе катетер в кисть ставили? Как вену прокололи?       - Это незначительная боль.       - Да, незначительная. Особенно в сравнении с той, что я почувствую, когда вернусь с твоих похорон в пустую квартиру и буду раздавать твои вещи, и кошка будет бегать по комнатам и искать тебя.       Легасов потёр лоб рукой, чтобы Щербина не увидел, что он готов расплакаться от жалости к нему.       - Я тоже испугался сегодня утром, когда ты ушёл.       - Но ты не просто уйдёшь, - возразил Борис, - тебя больше не будет на земле, у меня не будет ни одного шанса увидеть тебя. И я бесконечно буду думать: «А что бы он сейчас делал? Что бы он выбрал? Чего бы он хотел?» Я буду думать, что ты рядом, что ты посылаешь мне знаки, но это будет неправда. Но я буду верить, потому что… я не смогу смириться с тем, что тебя нет.       - Это ради людей, Борис. Ради других людей. Детей. Ради всего мира.       - Легко любить всё человечество. Попробуй полюбить одного человека.       - Я люблю одного человека! – Легасов не выдержал и повысил голос. – Люблю тебя.       Он посмотрел в глаза Борису, чтобы убедиться, что там нет насмешки. Наверное, так будет всегда, когда они будут говорить о том, как сильно любят. Валерий уже не привыкнет по-другому.       - Ну, так живи со мной, - сказал Борис. – Или не со мной. Просто живи. Иди сюда.       Щербина прижал его к себе, чтобы он не увидел готовых сорваться слёз.       - Без тебя я точно не буду жить, - сказал Легасов.       Борис поцеловал его в лоб. Они посидели так ещё немного, и Борис предложил попить чай. Валерий согласился.       Им приходилось теперь спать вместе, и Борис каждую ночь мысленно благодарил Чаркова за то, что не оставил им выбора. Валерий отодвигался на самый край кровати, и, как бы Борис его ни уговаривал, не сдвигался к середине ни на сантиметр. Закончилось это тем, что в одну из ночей, забывшись, Валерий упал с кровати. Борис сразу же проснулся и подошёл к нему, присел рядом и обнял, не сказав ни слова.       - Прости, - прошептал Легасов.       Борис пригладил его растрёпанные волосы. Они легли вместе, и Валерий не вырывался из его объятий. На следующий день Щербина передвинул кровать к стене, но Валерий, засыпая, всё равно прижался к его плечу. Борис повернулся на спину и положил руку над его головой. Он подвинулся ещё ближе и обнял. Почувствовав приятную тяжесть его руки, Борис уснул так сладко, как, казалось, не спал никогда в жизни. Утром они проснулись одновременно. Легасов был такой тёплый, такой послушный. Борис долго целовал его лицо и руки, а потом провёл пальцем, очерчивая ворот футболки, как бы прося разрешения.       - Да, - шёпотом сказал Валерий.       Борис сунул руку под его футболку, стал гладить тёплую кожу.       - Мы могли бы заняться любовью, Валера. Тебе не хочется?       Легасову хотелось. Он боялся разочаровать Щербину, потому что у него совсем не было опыта.       - Я не знаю, что нужно делать, - ответил Валерий и покраснел.       - Я тебе покажу.       Легасов посмотрел в сторону, а потом снова на него. Борис видел, что он не может решиться, а без его согласия Борис не смог бы.       - Знаешь, мы можем делать это постепенно. Ты привыкнешь.       Такой вариант нравился Легасову больше. Он кивнул и ответил:       - Да. И если тебе не понравится…       - Перестань. Такого не может быть. Мне нравится даже просто смотреть на тебя.       Легасов не верил в это, как не верил и в то, что любовь способна на многое. Он начал замечать спустя две недели. На спине у него вечно не проходили какие-то противные прыщики – они ничем не мешали лично ему, но вряд ли понравились бы кому-то. Однажды, стоя под душем, Валерий с удивлением отметил, что они прошли. Кожа на спине стала гладкая и чистая. Он не поверил собственным ощущениям и попытался посмотреть в зеркало. Валерий столько лет вёл борьбу с ними, а они прошли за две недели только оттого, что Щербина ласкал его спину и целовал, через майку, правда. Другого объяснения их исчезновения у него не было.       Борис часто говорил ему, что он красивый, часто ласкал его, даже среди дня. Валерий ненавидел комплименты, ненавидел, когда его ласкали просто так, и ничего не мог с собой поделать. Вначале он отталкивал Бориса, уходил в другую комнату, даже кричал на него, но он только улыбался и говорил: «Я люблю тебя, Валера. Смирись». Щербина, в отличие от Легасова, прекрасно понимал, что с ним происходило. Много лет никто не любил его по-настоящему, и он привык слышать комплименты и получать ласки от людей, которым нужно было от него совсем другое: положение, деньги, поблажки в работе, что угодно, но не наслаждение от прикосновений к его телу. Валерий раздражался и сам не понимал, отчего, и корил сам себя за эти вспышки гнева, но они стали утихать. Понадобилось две недели, чтобы Легасов начал спокойнее относиться к приятным словам и переносить прикосновения.       Перед Новым годом, в самый разгар приготовления салата, Щербина вдруг сказал, что ему нужно уйти ненадолго. Валерий отложил нож, вымыл руки и спросил:       - Ты больше не вернёшься?       - Вернусь. Что за подозрения?       Он поцеловал Легасова в губы и ушёл. Валерий пошёл на кухню, сел и закрыл лицо руками. Когда Щербина уходил, он каждый раз был уверен, что это навсегда. Его не смущало даже то, что вещи Бориса оставались в квартире. Валерий не мог избавиться от мысли, что его-то уж точно бросят, ведь столько раз бросали. Борис стал важен для него, стал близок настолько, насколько было возможно. Вчера они занимались сексом, и это был лучший секс в его жизни, и Борису тоже было хорошо. Он всё время держал Валерия за руку, и делал всё так медленно, так нежно, что, казалось, это длилось целую вечность. Но это была приятная вечность. Вечность длиной всего в полчаса, но никто из них этого не почувствовал. Борис долго ласкал его после оргазма, смотрел на его расслабленное счастливое лицо и сам улыбался.       «Так вот в чём разница, - думал Валерий, обнимая полусонного Бориса, - вот как это – с тем, кто по-настоящему любит». В тот момент он не сомневался, что Борис действительно любит. Засомневался теперь. Впрочем, его, наверное, всегда будет вот так кидать – от безусловной веры к полному неверию.       Борис вернулся через час. Валерий как раз закончил готовить оливье и был ещё на кухне. Борис прошёл туда в пальто, взял стакан и налил воды из-под крана, молча выпил и сел на стул. Только теперь Валерий заметил у него на скуле наливающийся синяк и порванный воротничок рубашки.       - Я подрался с Хомюк, - сказал Борис.       - С Ульяной?! Но где вы встретились? Зачем ты… Ты ударил женщину?       - Не волнуйся, твоя ненаглядная победила, - Борис не смотрел на него, он злился.       - Она не моя ненаглядная! Это ты мой… - Валерий замолчал, не в силах отчего-то назвать его этим словом.       Борис посмотрел ему в глаза.       - Давай, Валера, скажи мне. Назови меня хотя бы раз ласково. Хотя бы одним из тех слов, которыми ты называл её.       Щербина вытащил из внутреннего кармана пальто пачку писем, подписанных рукой Валерия.       - Это не то, что тебе кажется, - сказал Легасов, - это шифр. Мы придумали это, потому что такое не вызвало бы подозрений у КГБ. Одинокие люди переписываются и называют друга этими словами. Мужчина и женщина ведь могут…       Борис повернулся к столу и, уткнувшись в сложенные руки, заплакал. Легасов испугался. Опустившись на колени, он обнял его где-то в районе живота, прижался головой к боку и зашептал:       - Не плачь, пожалуйста. Не плачь из-за меня… Я не стою твоих слёз…       - Вот дурак, - Борис опустил руку, чтобы прижать его к себе. – Стоишь.       - Я никогда не любил её.       Щербина вывернулся из его рук, чтобы посмотреть ему в глаза.       - Ты не уйдёшь от меня, Валерий?       Легасов увидел боль в глубине его светлых глаз. Боль и страх, и надежду, и любовь. Борис боялся того же, чего боялся он: потерять любимого человека, проснуться одному в квартире, не дождаться его возвращения…       - Я не уйду, Борис. Ни весной, ни в какую годовщину, я не уйду. Обещаю, - Легасов взял его холодные руки в свои, - обещаю тебе и себе.