Две канистры бензина

Эви проснулась от толчка. Вообще удивительно, каким образом она умудрилась уснуть… Последнее, что помнила, это бесконечно пролетающие мимо деревья. Сытость, такая непривычная, такая забытая уже за последние несколько месяцев, сослужила плохую службу измученному организму. Спать было нельзя. Но она заснула. И теперь удивленно таращилась на непролазный кустарник, в который уперлась машина. Куда он ее привез? Неужели передумал брать с собой? Ну и в самом деле, зачем она ему? Кормить надо, защищать… Одна морока. А толку чуть. Поиграться на пару раз. Скорее всего, ее страшный спутник, так легко купивший ее у подлеца Метта за две канистры бензина, решил, что обуза ему все-таки ни к чему. Мужчины рядом не было, ключей тоже. Осторожный какой. А жаль. Можно было бы попытаться. У него полный багажник припасов. И все заднее сиденье забито до самого верха. Ей бы надолго хватило. Тут перед машиной появился ее покупатель, нырнул в кустарник, и неожиданно впереди образовался проезд. Хорошо замаскированный, совершенно неприметный с трассы. Да и вообще любому несведущему человеку даже в голову бы не пришло, что здесь такое. Мужчина сел за руль, покосился на Эви, и девушку опять, в который раз уже, продрало морозом по коже от его взгляда. Господи, людоед какой-то… Или пещерный человек. Дикарь. Грязный, грубый, злой. Как она так попала… После того, как проехали живую изгородь, ее спутник опять остановился, вышел и задвинул на место ворота, замаскированные кустарником. Дорога была узкая, не разъехаться, огромные сосны по обеим сторонам создавали полутьму даже в солнечный день. Небольшой домик с несколькими хозяйственными постройками рядом был практически неразличим за деревьями. Укромное место. — Сиди, — скомандовал мужчина и спрыгнул на землю. Эви наблюдала, как он осторожно обходит участок по периметру, периодически наклоняясь и что-то разглядывая на земле. Затем идёт в дом. Через некоторое время дверь открылась, и мужчина коротко мотнул головой, приглашая Эви выходить. Она неловко спрыгнула с высокой подножки, постояла немного, разминая затекшие от долгого сидения ноги, нерешительно пошла к дому. — Сумки прихвати из салона, — коротко приказал мужчина, и прошел мимо нее к багажнику. — В дом неси, там еда. Разберешься, что куда убирать. И шустрее. Эви подхватила сумки, пошла к дому, еле переставляя ноги. Бессознательно оттягивая момент, когда останется с ним в замкнутом пространстве. Хотя она уже была с ним наедине, в машине, и он, несмотря на свою грубость и пугающее условие, что поставил ей, не пользовался своей властью. Может, передумал? Может, пожалеет? Эви не позволяла надежде захватить себя. Конечно, можно верить в то, что на свете остались хорошие люди, но что-то пока она их не встречала. И ее хозяин, а по-другому и не назовешь его, как это ни унизительно, тоже к этой категории никакого отношения не имел. Его условие, там на дороге, было вполне четким, окончательным. А взгляды, что он бросал на нее, думая, наверно, что Эви не замечает их, не оставляли иллюзий. Она для него вещь. Просто кукла для секса. Ну, может, еще и для готовки и уборки сгодится. Эви все-таки старалась все жуткие мысли из головы прогонять. Иначе совсем от страха идти бы не смогла. А идти надо. С каждой минутой лес темнел, погружаясь в ночь, и делаясь еще более жутким. Остаться одной на улице в таком месте… Нет! В доме было на удивление уютно. И просторно. Небольшая кухонька, низкий диван, стол, в комнате рядом кровать, чуть дальше кладовая. Узкая лестница вела наверх. Скорее всего, там было еще помещение, прямо под крышей. Может, еще одна спальня. — Пожрать приготовь, — приказал ее хозяин, устало садясь на диван и закуривая. Эви нерешительно прошлась по кухне, нервно поводя плечами от тягостного ощущения пристального тяжелого взгляда на себе. — Сандвичи? — тихо спросила она, не поворачиваясь. — Давай… Эви нарезала колбасу, раскладывала ее на хлебцы, настороженно прислушиваясь к тишине за спиной, иногда прерываемой бульканьем. Он пил прямо из горлышка бутылки. И курил. И смотрел. Страшно. Мамочки, как страшно! Руки дрожали, хлебцы крошились в пальцах, колбаса никак не хотела укладываться ровно. Девушка отчаянно боролась с диким желанием бросить все и выбежать прочь из этого дома, от этого страшного молчаливого человека. Ведь она даже имени его не знает! И не хочет знать! Она вообще ничего не хочет знать о нем! Натянутая, как струна, испуганная, она умудрилась настолько погрузиться в свое отчаяние, что не заметила, как мужчина встал с дивана и подошел к ней. Тяжелые руки легли оковами на плечи, сжались, фиксируя, не давая дрогнуть и отпрянуть в сторону, щеку обдало горячим алкогольным дыханием. — Знаешь, похер на жратву, потом. Эви не смогла сдержать тихого испуганного всхлипа, когда мужчина развернул ее к себе и грубо поцеловал. Она только судорожно вцепилась пальцами в грязную ткань рубашки, которую он носил почему-то с оторванными рукавами, в непонятном жесте то ли защиты, то ли протеста. На большее не решилась. Ведь выгонит. Просто выгонит из дома. В ночь, кишащую самым пугающим, что есть в мире, ожившими мертвецами. Она не сможет там, не выживет. Она до потери сознания боялась остаться одна, в темноте. Нет. Все можно перетерпеть. Пережить. В конце концов, практически все женщины через это проходят. И она сможет. Сможет. Эви закрыла глаза и позволила грубому мужчине терзать свои губы так, как ему хотелось. Только рвано и прерывисто выдохнула ему в рот, получилось со стоном. Ее мучитель, видимо, неправильно истолковал этот стон как приглашение, потому что стиснул ее в своих руках так, что буквально кости треснули, подхватил за талию, легко и быстро, сделал пару шагов, вот уже Эви ощутила под собой мягкость постели. Вдохнуть-выдохнуть она не успела, мужчина обрушился сверху, закрывая собой полностью весь свет. Она взглянула в его темные, жадные глаза, беззастенчиво разглядывающие ее испуганное напряженное лицо, и отвернулась, отпустив его рубашку и безвольно раскинув руки. Мужчина немного помедлил, словно решал, что с ней делать. Словно боролся с собой. Эви даже на какую-то миллисекунду решила, что он пожалеет ее все-таки. Не тронет. Но затем горячие ладони легли на ее грудь, сжались, и Эви тихо всхлипнула, не сумев сдержаться. Не пожалеет. — Помогай мне, давай, — приказал он, расстегивая на ней джинсы, — а то порву, нахер, все, а бабского шмота у меня здесь нет. Эви послушно потянула майку через голову, выгибаясь, чтоб ему было удобнее снимать с нее узкие штаны. Застежка лифчика была спереди, чашечки отщелкнулись, выпуская грудь на волю. Прямо в его руки. — Круто, — оценил он, сжимая нежную кожу до синяков, — и не скажешь так сразу. Нагнулся, лизнул сосок, Ви закусила губу, чтоб не разрыдаться в голос. Похоже, он настроен поиграть. Господи, помоги… Его голая грудь была невероятно горячей. И твердой. Как и его руки. Бесстыдные и настойчивые, казалось, он ощупал каждый дюйм ее тела, словно оценивая свое приобретение тактильно. Эви не сопротивлялась. Как мантру, повторяла в голове, что надо расслабиться, надо успокоиться… Но не расслаблялось. Не успокаивалось. Она еле сдерживалась, чтоб не начать отбиваться от него с диким визгом. А он, похоже, и не замечал ничего, полностью увлеченный своей игрой. Сунул пальцы ей в рот, провел по промежности, заставляя неосознанно дрогнуть и выгнуться. Что-то хрипло бормотал. То ли успокаивал ее, то ли наоборот, заводил… Раздвинул ноги, потянулся, закрыл поцелуем рот. Толкнулся всем телом. В неё. Эви знала, что первый раз больно, говорили подруги. Но не так! Не настолько! Она взвизгнула ему в губы, попыталась, исключительно на инстинктах, оттолкнуть, но он даже не заметил, выдохнул шумно и качнулся в ней, добавляя боли, усиливая ее. Эви закрыла глаза, закусила губу, отвернулась, не замечая, что плачет, стараясь сдержаться, не закричать в голос. Она не могла даже пальцы сжать, загнать ногти в ладони, чтоб купировать одну боль другой, потому что он прижал обе ее руки к покрывалу поверх головы, обволакивая, как паук, свою жертву, не давая пошевелиться. Его движения внутри нее, сильные и резкие, заставляли мучительно выгибать спину, запрокидывать голову, стараясь избежать требовательных поцелуев. Эви не могла потом посчитать, сколько по времени длилось насилие, минуты растягивались, как резиновые. И молить о том, чтоб все завершилось побыстрее, было бессмысленно. Оставалось только терпеть. Мужчина, чьего имени она даже не спросила, шумно дышал ей в шею, прихватывал зубами тонкую кожу, оставлял следы на запястьях и бедрах железными пальцами. Девочки в интернете писали, что секс — это приятно. Эви еще тогда подозревала, что они преувеличивают, теперь же окончательно уверилась, что ей врали. Секс — это больно, противно, унизительно. Страшно. Мужчина внезапно ускорился, выругался грязно и остановился, уткнувшись ей в шею губами. Все? Это все? Эви лежала тихо, не решаясь шевелиться, он все еще был в ней, и девушка опасалась, что это только временная передышка. Господи, пусть это будет все! Она не вынесет больше. Просто не вынесет. Мужчина выдохнул, пошевелился и освободил ее, перекатившись рядом на бок. — Закурить мне дай. Эви осторожно свела ноги, повернулась на бок, села, тихо заскулив от боли в промежности. — А ну стой! Она замерла. Что? Что такое? Опять? — Иди сюда. Мужчина рывком сел на кровати, дернул ее к себе. Тут Эви все-таки не удержалась и вскрикнула. Он провел пальцами по ее бедрам, уставился на красные пятна. — Это че? У тебя месячные что ли? Эви молчала, глотая слезы, изо всех сил сдерживая дрожащие губы. Мужчина притянул ее к себе, заглянул в полные муки глаза. — Бля… А чего молчала? — А это бы что-то изменило? Эви не пыталась вырваться, стояла спокойно, отвернувшись. — Тебе сколько лет? — Раньше надо было спрашивать… Двадцать. — И целка? Бля… Двадцать первый век. Конец света. Мертвяки гнилые ползают. И мне свезло на целку. Убиться можно. Мерл будет ржать до боли в брюхе… Бормоча что-то невразумительное, мужчина встал, как был, голый, пошагал за сигаретами. Подхватил по пути штаны, натянул, упал в кресло, прикурил. — Вон бутылка на столе, дай мне. Эви молча прошла к столу, отдала бутылку с коньяком. — Там футболки в шкафу, надень на себя хоть что-то. — Приказал мужчина, смерив ее внимательным взглядом, — а то на второй заход пойдем. Мне так-то похер, что ты целка. Была. Просто если бы предупредила, я бы поосторожнее был. — Пожалел бы? — не удержалась Эви, чувствуя, как затапливает злость. Откат, похоже, после стресса. — Добрый? — А ты, я смотрю, зубастая, — мужчина сделал долгий глоток, потом затянулся неторопливо выпустил дым, прищурил на нее светлые глаза, — это хорошо. Люблю, когда баба с огоньком. Такие и в сексе обычно отжигают. Если не хочешь, чтоб прямо сейчас проверил, оденься, я сказал. Последние слова он произнес без издевки, твердо и жестко. Предупреждая. Эви метнулась к шкафу, вытащила первое, что попалось, какая-то майка камуфляжной расцветки, натянула. Мужчина глядел, не отрываясь. Курил. Прихлебывал коньяк. Усмехался. И вызывал дикое, неконтролируемое желание вмазать по лицу, стереть эту ухмылку с физиономии. Похоже, на лице у Эви все ее мысли отразились, потому что усмешка стала шире, взгляд довольнее, поза расслабленнее. — Тебя как звать, кукла? — Эви. Эви Джонс. — Дерил. — Не могу сказать, что приятно познакомиться. — Язычок укороти, а то найду ему применение. Эви испуганно дрогнула, отошла подальше на всякий случай, хотя это, конечно же, вряд ли помогло бы, реши он продолжить. — Там в шкафу полотенца, душ при входе. А потом сделай мне пожрать все-таки. Эви шмыгнула в ванну, вполне, кстати современную, совмещенную с санузлом, включила воду. Не горячая, но и не ледяная. Она встала под струи, посмотрела на поддон душа, на грязь, что смешивалась с кровью у ее ног, и уселась прямо вниз, потому что внезапно задрожали колени. Обхватила себя ладонями, запрокинула голову навстречу летящим каплям. Жизнь продолжалась. Она жива. И она выберется.