Невыносимая пизданутость бытия

Я всегда любил его. Блин, какое тупое начало рассказа... конечно, ведь я тупой, и всё, что я делаю, выходит тупо. Конечно, я не всегда любил его, просто потому, что до поры знать его не знал. Лет до тринадцати я любил Снаффлза, маму и мороженое. Потом я влюбился в Джессику. Мечтал о ней, спал и видел, как подхожу к ней, говорю, как люблю её, а она целует меня, берёт за руку, мы гуляем, идём в кино... Господи, да я все углы в доме обдрочил, мечтая о ней. Ну, и о всяких симпатичных девчонках из порнухи. А потом появился этот сумасшедший, которому мама почему-то сразу позволила делать всё, что его душе угодно: держать инопланетян в подвале, глумиться над папой, заставлять меня прогуливать уроки, таскаясь по его ебучей Мультивселенной. Как же я его ненавидел. Он обламывал мне всё: сон, школу, попытки назначить свидание Джессике. Тащил меня за ногу в свой ебучий портал прямо с постели. Дышал на меня перегаром, пока, роняя слюни, рассказывал о своих научных, или псевдонаучных, хуй их разберёт, но всегда безумных экспериментах. Унижал меня, обзывая своим живым щитом. И я молился, чтобы всё это закончилось, чтобы он отстал от меня, чтобы его выгнали в дом престарелых. Но мама сказала, что он мой единственный друг. Да уж, блять. У меня, неудачника, даже друг может быть только такой: который на краю бездны не только не даст тебе руку, но ещё и подпихнёт поближе к краю. Чтобы ржать потом, глядя, как ты корячишься на дне. А потом Птичья Личность сказал мне: «У тебя есть шанс от него избавиться, так воспользуйся им. Пускай твои родители увидят, что стало с их домом без них, и они запретят ему общаться с тобой. И ты будешь свободен». Я посмотрел на него, валяющегося в дрова бухим на диване, посреди грёбаного беспредела, устроенного его инопланетными корешами. Вспомнил всё говно, в которое попадал из-за него, все синяки и сломанные конечности, всю боль, которую пережил в наших отбитых, ни на что не похожих приключениях. И понял, что люблю их. И его. Старого, сука, вонючего алкаша с маниакальным психозом, завышенным самомнением и напрочь стёртой моралью. Покрытого шрамами под своим старым халатом. Люблю его так, что жить не хочу без него и его дурацких приключений. Так, что, если бы меня за ногу приковали к стене, чтобы я не мог пойти за ним, я бы себе ногу отгрыз, но пошёл. Так как я никогда не заморачивался раздумьями, я особо не анализировал свои чувства к нему, просто кидался по первому его зову, как радостный пёс на прогулку. Пока однажды не выключили электричество в тот самый момент, когда мне приспичило подрочить. Пришлось включать фантазию, но на ум почему-то нихера не лезли ни блондинки, ни брюнетки, ни даже рыжие. Зато на ум лез Рик: в халате на голое тело, лежащий подо мной с безумным выражением лица и рычащий что-то типа: «Да, детка, возьми его, оближи его, Морти, я так хочу тебя, Морти...». Оргазм вынес мозг, и только через минуту, отдышавшись и оценив нехилый объём спермы, коей было безнадёжно угваздано моё покрывало, я испугался. Ведь это пиздец. Хуй с ним, что у меня стоит на мужика. Хуй с ним, что этот мужик — мой родной дед. Хуй с ним, что он старый и воняет, как бочка с перегаром. Но это, блядь, Рик. Он же меня с говном смешает, если узнает. Он же мне проходу не даст, будет ржать надо мной, как стадо коней, стебать меня и издеваться в тысячу раз сильнее, чем когда-либо. Он же... блядь, бляяяядь, Господи, за что!.. Мысль о том, что он захочет ответить на мои чувства, даже не могла прийти мне в голову. Боже мой, он выебал коллективный интеллект в теле жирафа. Он ходит на БДСМ-тусовки, возвращается с них, весь исполосованный кнутами, и ещё три дня после этого еле передвигается. Кто вообще может всерьёз заинтересовать этого человека?.. А не всерьёз я лучше сдохну. Я поклялся себе, что он никогда не узнает. Никогда не пялился на него, ни в открытую, ни исподтишка. Никогда не дрочил, если он был в доме. Даже старался не думать о нём. Я знаю, он никогда не заморочился бы устройством для чтения мыслей. Но если бы он захотел, он сумел бы. И я старательно думал о Джессике. Так старательно, что в конце концов она обратила на меня внимание. Может быть, я просто остался единственным парнем в школе, с которым она не переспала. Но на выпускной мы пошли вместе. И провожать её домой пошел я. И, стоя на пороге её дома, на прощание поцеловал ее тоже я. А она сказала, тихо, нежно, в точности, как я мечтал грёбаную тысячу лет назад: «Позвони мне завтра, пожалуйста, Морти». Почему ты не могла сделать это раньше? До того, блядь, как я начал мечтать о своём дедушке, который раскладывает меня на своём верстаке, шлёпает меня по заднице. Приходует меня с пошлым чавканьем смазки в моей жопе, об которую трётся его хуй. Грубым, хриплым голосом обзывает меня своей ссаной сучкой, которую надо наказать. Почему, почему?.. Но я всё равно звоню. Потому что это мой шанс, мой охуительный шанс сесть Вселенной на спину, уделать судьбу и моего алкаша-деда заодно. Когда я спотыкался на дороге, унося ноги от очередного монстра, он ржал, что я так и подохну, оставшись девственником. Я говорил ему сто раз, что я трахался, что никакой я не девственник, а он ржал ещё громче. Секс-робот не в счёт, секс без токсинов не в счёт, секс с русалочкой не в счёт, блядь, Рик, что же тогда в счёт? — В счёт — это когда девчонка сама кладёт свою ляжку тебе на ногу, Морти, а пальцы её сжимают твой член сквозь штаны, и она говорит тебе: эй, мистер, не хочешь ли посмотреть, какого цвета мои трусики? И вы идёте и ебётесь всю ебаную ночь, так, что на следующий день ты знать не знаешь, какого, мать её, цвета были её ссаные трусики. Вот это — в счёт, Морти, извини. И вот тебе, Рик, выкуси. Самая красивая девочка в школе, теперь уже — выпускница, идёт со мной на свидание, а ещё через три дня я трахаю её на сиденье папиной машины, а ещё через месяц ни в моём, ни в её доме не остаётся ни одной горизонтальной поверхности, на которой бы мы не трахались. Мы собираемся пойти вместе в один колледж, мы не разговариваем ни о чём серьёзном, но два месяца спать с одной девчонкой — для меня уже охуеть как серьёзно. — Молодец, Морти, — говорит Рик. Рик хлопает меня по плечу. Немножко сильнее, чем обычно хлопают в одобрение, но я всё равно рад. Я рад, что он заметил, не пропустил мимо, как он обычно пропускает все серьёзное, что происходит со мной. Да вообще всё, что не относится к его экспериментам. Его взгляд, устремлённый на меня, как обычно, полон насмешки, и ещё чего-то, куда мне, тупице, разобраться, что там не так с его взглядом. Вечером, вернувшись из кино, ещё преисполненный гордости, ещё вне себя от сознания собственной крутости, я иду попить на кухню и слышу из гаража подозрительно знакомый голос. — Да, Рик, даа, — стонет Джессика. Слышится шлепок руки по коже и голос Рика, приговаривающего: — О, да, детка... Прекрасно... просто прекрасно... Я стою, прижавшись к стене, слушая этот пиздец. — Ты молодец... хорошая девочка, — говорит Рик, и моё сердце бьётся к херам. — Повторим как-нибудь? — Конечно, только не говори Морти. Они сосутся, я слышу, как она пристанывает в его губы, в точности, как в мои полчаса назад. Потом — лёгкие шаги, и я прячусь за кухонной дверью, она проходит мимо, а я врываюсь к нему. Он сидит за своим столом, уже даже одетый, как ни в чем не бывало, я подскакиваю к нему и со всего маху бью по лицу. — Какого хуя, Морти?! — Какого хуя? Ты, блядь, спрашиваешь меня, какого хуя, Рик? Какого хуя она сейчас делала на твоём хую? — Блядь. Рик проводит рукой по лицу, будто ему действительно стыдно, что я застукал его. — Морти, извини, я нажрался, прости меня... Я не хотел. — Не хотел переспать с моей бабой, но нечаянно сделал это? Чё за хуйня, Рик? Действительно так нажрался, или... или тебе просто захотелось опять показать мне, что я ничего не стою? Ч-что ты круче всех, а я кусок дерьма, что тебе стоит только пальцем поманить, чтобы увести у меня девчонку? Ты... ты всё у меня отнимаешь, почему ты не даёшь мне жить?.. Я бью его снова и снова, он сперва терпит, потом свирепеет и хватает меня за руку. — Морти, хорош... остынь. Это просто баба, найдёшь другую. — Пошёл нахуй, Рик! Я бью его под рёбра, так, что он сгибается, придя в себя, бьёт меня в челюсть, и меня откидывает назад. Я бросаюсь на него и, по-моему, даже что-то кричу, называю его старым вонючим козлом, скотиной и мудаком. Бью куда попало, молочу изо всех сил. У него идёт кровь из носа и разбита губа, мой кулак рассёк ему бровь, и кровь из царапины заливает его глаз, но мне мало. Я хочу выбить из него его дерьмо, хочу, чтобы он перестал держать меня за малявку, у которой не может быть серьёзных отношений, серьёзных чувств. Он скорее защищается, чем всерьёз бьёт меня, после его «всерьёз» обычно не выживают, но и у меня болит плечо, которым я саданулся об пол, падая, и колено, по которому он врезал ногой, болит скула, по которой он заехал кулаком, думаю, мы оба выглядим сейчас на ура. Мы слышим стук в дверь и прекращаем на время махать кулаками. Папа спрашивает тревожно: — Эй, вы, что там за грохот? Весь дом перебудите! — Всё в порядке, пап! — Иди нахуй, Джерри! — хором говорим мы, и папа уходит, ворча. Рик смотрит на меня в ожидании, и я снова набрасываюсь на него. По дороге я сворачиваю какой-то прибор, и он падает на пол, летит под стол, на нём нажимается какая-то кнопка, и из него во все стороны расходятся ярко-красные лучи. — Не двигайся, Морти, — говорит Рик. — Если заденешь луч — тебе пизда, ты просто взорвёшься. — Ладно, — говорю я. — Тогда выключи его. — Как я, блядь, выключу, если тут везде эти лучи? П-подумай, Морти, своей тупой башкой хоть раз в жизни и скажи мне, как, блять, я должен его выключить? Мы смотрим друг на друга, между нами полметра и пара десятков красных лучей. — Пролезай между лучами, Морти, ты меньше, чем я, у тебя получится. Нажми ещё раз ту кнопку, чтобы отключить. Я начинаю пролезать между лучами, как в старых фильмах про грабителей. Поднимаю руки и ноги, протаскиваю тело между полом и смертоносной красной нитью. Оглядываюсь на старика. Этот предатель, точно так же, как я, изгибаясь и маневрируя телом, двигается в сторону двери. — Ах ты, с-сука, хочешь сбежать, — кричу я. — Хуй тебе, Рик. Я доберусь до ебучей кнопки и начищу тебе зад. Я добираюсь до кнопки ровно в тот момент, когда он дёргает ручку двери. Красные лучи гаснут, и я бросаюсь за ним, хватаю за руку, мы летим на пол, и я прижимаю его за обе руки. Если я отпущу хоть одну для удара, он отшвырнёт меня, как котёнка. Его мускулы натянуты под кожей, как сталь. Он смотрит на меня, и его губы кривятся в усмешке. Даже сейчас он не принимает меня всерьёз. Сука. Как же мне хочется убить его. — Прости, Морти, что я трахнул твою... как её там... — Джессику. Его лицо так близко, он, как и я, тяжело дышит, и его алкогольное дыхание опаляет моё лицо. Мой член встаёт, упираясь ему в живот, который я обхватил ногами, чтобы не дать ему встать. Медленная ухмылка ползёт по его лицу. Я ненавижу его больше, чем когда-либо. — Да похуй мне на Джессику, мудила старый, я тебя люблю, а не её. Наклонившись над ним, я целую его, я мну губами его губы, забираюсь в его рот языком, а он, блядь, он сгибает ногу в колене и проводит им у меня между ног. Я отрываюсь от его рта и вижу его холодные глаза, эти сумасшедшие, искрящиеся наглостью и пороком глаза, в которых безумия и насмешливого превосходства всегда поровну. — Рик, блядь... Я люблю тебя больше жизни. У меня дрожит голос и, кажется, трясутся губы, я сейчас умру под его взглядом, протыкающим меня, как осиное жало сдуру поймавшего её паука. — Морти, ты такой идиот. У меня слабеют руки, и он с лёгкостью вырывает свои. Через момент я уже лежу на спине, прижатый к полу, и его язык у меня во рту, а его руки — под моей футболкой, шарят по телу, и я мычу в его рот, и он говорит мне, ядовито, тихо, с дьявольской усмешкой: — Заткнись, идиот, весь дом перебудишь. Он трахает мой рот языком, трахает мою задницу обслюнявленным пальцем, срывается, чтобы приволочь флакон смазки, и всё это — не переставая меня материть, обзывать идиотом, тупицей, безмозглым куском дерьма, смешивать с говном, хрипло, издевательски, в точности так, как я мечтал, обдрачиваясь на него ночами. Он вколачивает меня в плиточный пол, выбивает своим хером всё дерьмо из моей тупой задницы, не обращая внимания на слёзы, текущие у меня из глаз, смеясь над тем, как я мычу от боли в его ладонь, которой он зажимает мне рот. Кончая мне в задницу, он кроет меня диким матом, потом он сосёт мне, и я кончаю ему в рот, блядь, может, я обдолбался, можно ли так обдолбаться, что приходят глюки, будто ты кончаешь в рот тому, кому только что навалял по шее? Он встаёт с меня и уходит, оставляя меня ловить ртом воздух и пялиться в потолок. Я не слышал, чтобы щёлкал дверной замок, и поэтому знаю, что он где-то тут, и у меня перехватывает дыхание, когда он рывком поднимает меня с пола и на руках, как ёбаную невесту, тащит в мою комнату через портал. Швыряет на кровать и говорит ехидно: — Ч-член в трусы заправь, Морти, а то мать испугается, когда будить придет с утра. Он исчезает, а я остаюсь, и больше всего мне страшно, что я проснусь и пойму, что это, блять, грёбаный сон. Но с утра моя жопа болит по-настоящему, мои синяки и ссадины в зеркале — ебать, какие настоящие. От Джессики пять сообщений, в первом она спрашивает, где её «спокойной ночи», в последнем — говорит, что обиделась и не разговаривает, пока ей не сделают куни. «Пошла на хуй, Джессика», — пишу я ей в ответ, а потом ещё звоню и говорю это вслух, чтобы наверняка. Я жду его весь день, и он, сука, вваливается в гараж с этой сучкой в обнимку, она так же пьяна, как и он, но, видя меня, ждущего его на его стуле, он меняется в лице. Говорит ей: «Пошла нахуй, Джессика», — и выталкивает её в портал. «Подай отвёртку», — говорит он мне, издеваясь, ухмыляясь и дыша перегаром в лицо. Я ненавижу его сильнее, чем все разы до этого, но ему похуй. Он берёт меня рукой за лицо и грубо целует с языком, которым только что лизал рыжей шлюхе. Какой же он мудак. — Хочешь, завтра вместе её трахнем, Морти? — шепчет он мне, уже засовывая палец в мою задницу, и безумие прыгает в его глазах. Любить его — всё равно, что жарить свою руку себе на обед, не отрывая её от тела. Но я люблю. Я всегда буду любить его.